«Боже! пусто и страшно становится в Твоем мире!» - эти слова Гоголя взяты Виктором Астафьевым в качестве эпиграфа к повести «Весёлый солдат». Книга о войне, о Великой Отечественной войне, о которой уже столько книг написано, что, кажется, уже ничего нового и сказать-то нельзя. А русские писатели вновь и вновь обращаются к этой теме. Писатель-фронтовик Виктор Астафьев тоже пишет о войне, о войне, которую видел своими глазами, видел, находясь на передовой.
«О-о, война, о-о, бесконечные тяготы и бедствия российские! Только они
объединяют наш народ, только они выявляют истинную глубину его
характера, и плывем мы устало от беды до беды, объединенные жаждой
добра», - восклицает писатель на страницах повести.
Повесть Астафьева не только о войне, она о человеке, которому хочется жить, любить, надеяться на счастье.
«Судьба оставила нам надежду на встречу и сожаление о том, что мы не
могли принадлежать друг другу. Сила, нам неведомая, именно нас выбрала
из огромной толпы людей, понуждала к интимной близости, не случайной,
кем-то и где-то нам предназначенной , предначертанной, пышно говоря, и
она же, эта сила, охранила наши души.
Как прекрасно, что в жизни человека так много еще не предугаданного, запредельного, его сознанию не подчиненного. Даровано судьбой и той самой силой, наверное небесной, прикоснуться человеку к своей единственной «тайне», хранить ее в душе, нести ее по жизни как награду и, пройдя сквозь всю грязь бытия, побывав в толпах юродивых и прокаженных, не оскверниться паршой цинизма, похабщины и срама, сберечь до исходного света, до последнего дня то, что там, в глубине души, на самом ее донышке хранится и тебе, только тебе, принадлежит…»
Как прекрасно, что в жизни человека так много еще не предугаданного, запредельного, его сознанию не подчиненного. Даровано судьбой и той самой силой, наверное небесной, прикоснуться человеку к своей единственной «тайне», хранить ее в душе, нести ее по жизни как награду и, пройдя сквозь всю грязь бытия, побывав в толпах юродивых и прокаженных, не оскверниться паршой цинизма, похабщины и срама, сберечь до исходного света, до последнего дня то, что там, в глубине души, на самом ее донышке хранится и тебе, только тебе, принадлежит…»
В своём интервью Виктор Астафьев с беспредельной горечью говорит о том, что более 50 миллионов солдат до сих пор числятся без вести пропавшими... Чьи-то сыновья, братья, мужья... На страницах повести звучит обвинение писателя, адресованное генералам маршалам:
«Когда много лет спустя после войны я открыл роскошно изданную книгу
воспоминаний маршала Жукова с посвящением советскому солдату, чуть со
стула не упал: воистину свет не видел более циничного и бесстыдного
лицемерия, потому как никто и никогда так не сорил русскими солдатами,
как он, маршал Жуков! И если многих великих полководцев, теперь уже
оправданных историей, можно и нужно поименовать человеческими
браконьерами, маршал Жуков по достоинству займет среди них одно из
первых мест – первое место, самое первое, неоспоримо принадлежит его
отцу и учителю, самовскормленному генералиссимусу, достойным выкормышем
которого и был «народный маршал». Лишь на старости лет потянуло его
«помолиться» за души погубленных им солдат, подсластить пилюлю для живых
и убиенных, подзолотить сентиментальной слезой казенные заброшенные
обелиски и заросшие бурьяном холмики на братских могилах, в придорожных
канавах».
А вот как заканчивается повесть Виктора Астафьева «Весёлый солдат» (обратите внимание на последнее слово - «надежд»):
«Ныне
меня, как и многих стариков, оглохших от советской пропаганды и
социалистического прогресса, потянуло жить на отшибе, вспоминать,
грустить и видеть длинные, вялые сны, почти уж без ужасов. Разгружая
память и душу от тяжестей, что-то, тоже вялое, выкладывать на бумагу,
совершенно уже не интересуясь, кому и зачем это нужно.
«Отравляющая сладость одиночества» – назвал я однажды мое нынешнее состояние. Летом, находясь в деревне, поздним уже вечером, когда не мотаются по улице пьяные и собаки, спущенные с цепи, смирны, не брехливы, когда все селяне от мала до велика сидят перед телевизорами, увлеченные очередными жгучими и бесконечными страстями, угадывая, кто кого на кровать повалит или в конце концов порешит, я люблю пройтись по-над рекой, по пустынной набережной. Если тиха погода, нет туманов и сырой стыни, если вышний свет спокойно ложится на Енисей и в нем отражается каменное веко Караульного быка, а перевальные, горные дали за рекой волнами уходят в небеса и призрачно соединяются с ними, в моей успокоенной душе часто повторяется кем-то давно присланное мне стихотворение:
Угасание дня, угасание жизни,
Приближение к тайне на крошечный шаг.
Между ночью и днем, между словом и мыслью –
Опускаются сумерки в мир не спеша.
Исчезает зеленых деревьев торжественность,
Исчезает приветливость ясных небес.
Отрешенность природы покойно-торжественна,
И в себя погружен скал ближайший отвес.
Какими чуткими, какими блаженство сулящими минутами одаривает вечер человека! Как разрывает грудь чувство любви ко всем и ко всему! Как хочется благодарить Бога и силы небесные за эти минуты слияния с вечным и прекрасным даром любить и плакать!
Совсем недавно, в каком-то промежутке тягучих, сочинительски-бредовых снов, увидел я отчетливо и ясно палец в брезентовом заношенном напалке. Стянул зубами грязно-соленый напалок и увидел неуклюже обросшую мясом кость, увенчанную кривым, зато крепким, что конское копыто, ногтем, и безо всякого ехидства, без боли и насмешки подумал: «Да-а, все-таки они схожи: моя жизнь и этот изуродованный на производстве палец».
…Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвертого года я убил человека. В Польше. На картофельном поле. Когда я нажимал на спуск карабина, палец был еще целый, не изуродованный, молодое мое сердце жаждало горячего кровотока и было преисполнено надежд».
Село Овсянка.
1987, 1997.
«Отравляющая сладость одиночества» – назвал я однажды мое нынешнее состояние. Летом, находясь в деревне, поздним уже вечером, когда не мотаются по улице пьяные и собаки, спущенные с цепи, смирны, не брехливы, когда все селяне от мала до велика сидят перед телевизорами, увлеченные очередными жгучими и бесконечными страстями, угадывая, кто кого на кровать повалит или в конце концов порешит, я люблю пройтись по-над рекой, по пустынной набережной. Если тиха погода, нет туманов и сырой стыни, если вышний свет спокойно ложится на Енисей и в нем отражается каменное веко Караульного быка, а перевальные, горные дали за рекой волнами уходят в небеса и призрачно соединяются с ними, в моей успокоенной душе часто повторяется кем-то давно присланное мне стихотворение:
Угасание дня, угасание жизни,
Приближение к тайне на крошечный шаг.
Между ночью и днем, между словом и мыслью –
Опускаются сумерки в мир не спеша.
Исчезает зеленых деревьев торжественность,
Исчезает приветливость ясных небес.
Отрешенность природы покойно-торжественна,
И в себя погружен скал ближайший отвес.
Какими чуткими, какими блаженство сулящими минутами одаривает вечер человека! Как разрывает грудь чувство любви ко всем и ко всему! Как хочется благодарить Бога и силы небесные за эти минуты слияния с вечным и прекрасным даром любить и плакать!
Совсем недавно, в каком-то промежутке тягучих, сочинительски-бредовых снов, увидел я отчетливо и ясно палец в брезентовом заношенном напалке. Стянул зубами грязно-соленый напалок и увидел неуклюже обросшую мясом кость, увенчанную кривым, зато крепким, что конское копыто, ногтем, и безо всякого ехидства, без боли и насмешки подумал: «Да-а, все-таки они схожи: моя жизнь и этот изуродованный на производстве палец».
…Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвертого года я убил человека. В Польше. На картофельном поле. Когда я нажимал на спуск карабина, палец был еще целый, не изуродованный, молодое мое сердце жаждало горячего кровотока и было преисполнено надежд».
Село Овсянка.
1987, 1997.

Комментариев нет:
Отправить комментарий