Мешкова Маргарита, 7 "В" класс

Стихотворение К.Р.
Поэт в стихотворении использует олицетворение:"дыханьем сирени". Сирень дышит, и до поэта будто доносится сладостный аромат родины.
В стихотворении есть инверсии:"и в лицо мне пахнула весенняя ночь". Автор неожиданно увидел красоту весенней ночи, почувствовал её запах и вспомнил о родине.
"А вдали где-то чудно так пел соловей"-пение соловья доносится издалека и вместе с ним к поэту летят воспоминания о далёкой родине.
В стихотворении много эпитетов: "благовонным дыханьем сирени". Аромат родины кажется поэту сладостным и волшебным.
"Родной соловей"- этот эпитет показывает, что соловей - олицетворение родины, дорогой и любимой.
Использование поэтических приёмов помогает автору более глубоко выразить свои чувства и переживания.

Черепанова Мария, 7 в

Размышления над стихотворением К. Р. (1858-1915)

Растворил я окно - стало грустно невмочь... (1885)

Растворил я окно - стало грустно невмочь -

Опустился пред ним на колени,

И в лицо мне пахнула весенняя ночь

Благовонным дыханьем сирени.

А вдали где-то чудно так пел соловей;

Я внимал ему с грустью глубокой

И с тоскою о родине вспомнил своей;

Об отчизне я вспомнил далекой,

Где родной соловей песнь родную поет

И, не зная земных огорчений,

Заливается целую ночь напролет

Над душистою веткой сирени. К.Р.

В стихотворении «Растворил я окно…» несколько раз повторяется слово «отчизна». Автор скучает по родным местам, где целую ночь заливаются соловьи и где цветет под окном душистая сирень. Большое значение имеет использование в стихотворении категории состояния, обозначающей состояние души человека: «Стало грустно невмочь». Одним кратким словом К.Р. дает описание не только своего настроения, но и состояния всей природы в ночной час.

Жанр этого стихотворения – элегия (грустное стихотворение - воспоминание). Я бы прочитала это стихотворение с грустью, печалью, тоскою. Когда я читаю это стихотворение, я представляю себя одиноким поэтом на чужбине. За окном – ночь. Нет никого из родных, грустно, одиноко. Мне хочется бросить вызов судьбе, я растворяю-распахиваю окно, и вся комната наполняется благоуханием сирени. И сразу становится легко на душе, как будто грусть улетела из моей души в ночь. Вспоминаются родные места, и соловей, который поёт целую ночь гимн свободе.

Чудное пение соловья и дыхание сирени вызывают восторг у лирического героя, напоминают о родине и даруют сладкие воспоминания о забытых светлых днях.

В этом стихотворении природа предстаёт живым, трепещущим родным существом, олицетворенным «благовонным дыханьем сирени». Сирень оживает под пером поэта, вселяет надежду в душу героя. Здесь также есть инверсия (перестановка слов, чтобы выделить самое главное слово): «И в лицо мне пахнула весенняя ночь», «с грустью глубокой», «Об отчизне я вспомнил далекой», «И с тоскою о родине вспомнил своей». Здесь самые главные слова: «ночь», «глубокой», «далекой», «с тоской», так как они создают настроение в душе читающего.

Ещё в этом стихотворении есть эпитеты - «с грустью глубокой», «родной соловей», «земных огорчений»,- которые помогают понять, что и глубину и силу грусти по родине, которая переполняет душу лирического героя. А эпитет «земных» к слову «огорчения» словно предполагает, что есть иной мир, далёкий от этих «земных» огорчений. Можно забыть о них и наслаждаться красотой, открывшейся за распахнутым окном, пением соловья, ароматом сирени. И эти два мира словно противопоставлены друг другу.

С помощью инверсии поэт выделяет слово «глубокой», ставя его после определяемого существительного «с грустью глубокой» - бездонной, бескрайней. Эта грусть навеяна тем, что родина далека, и страдания усиливаются путём повторного использования инверсии «об отчизне я вспомнил далёкой». Рифма подчеркивает эту связь: от разлуки с отчизной далёкой грусть становится бесконечно глубокой.

Иннокентий Анненский

В альбом старожилке Царского Села, писательнице Л.И. Микулич-Веселитской И Анненский написал следующие строки:

Там на портретах строги лица,

И тонок там туман седой,

Великолепье небылицы

Там нежно веет резедой.

Там нимфа с Таицкой водой,

Водой, которой не разлиться,

Там стала лебедем Фелица

И бронзой Пушкин молодой.

Там воды зыблются, светло

И гордо царствуют березы,

Там были розы, были розы,

Пускай в поток их унесло.

Там всё, что навсегда ушло,

Чтоб навевать сиреням грёзы.

Скажите: «Царское Село», -

И улыбнёмся мы сквозь слёзы.

Стихотворение посвящено Царскому Селу, но это название звучит только в самом конце. А начинаются стихи с указательного наречия «там», которое повторяется 8 раз, почти в каждой строчке. Невольно вспоминаешь пушкинское, сказочное: «Там лес и дол видений полны»…

Анафора - повтор слова «там» - усиливает ощущение присутствия в мире, где поэту всё хорошо знакомо и беспредельно дорого. Но это может быть безвозвратно утрачено, поэтому автор поэтических строк заставляет пристально вглядываться в то, что он перечисляет, словно бросает беглый, видимо, прощальный взгляд на дорогие сердцу места.

Стихи звучат возвышенно, восторженно, торжественно: только так можно передать великолепие, царящее в этом мире. В первой части стихотворения перечисляется то, что сохранилось от «великолепья небылицы»: «нимфа с Таицкой водой» - статуя «Девушка с разбитым кувшином» («Молочница») работы скульптора П.П.Соколова, воспетая Пушкиным, бронзовый памятник которому стоит в Лицейском садике. В царскосельских водах ещё плавают лебеди, словно олицетворяющие дух Фелицы – Екатерины II, прежней хозяйки этих парков и дворцов.

Но вдруг настоящее исчезает, всё уносится в прошлое потоком воды. Как горько звучит строка «там были розы, были розы»! Повтор слов «были розы», инверсия, выделяющая слово «были», передаёт такую душевную боль, такую глубину утраты, которая льётся через край, поэтому столько безнадёжности ощущается в следующей строке: «Пускай в поток их унесло». Ничего изменить уже нельзя. Заключительная часть стихотворения – горький итог – «там всё, что навсегда ушло, чтоб навевать сиреням грёзы». Грёзы – мечты, воспоминания об ушедшем, унесённым потоком времени и истории, навсегда утраченном. И последнее двустишие, соединённое перекрёстной рифмой с предыдущим, возвращает нас в безрадостное настоящее: «Скажите: «Царское Село», - и улыбнёмся мы сквозь слёзы». Мне кажется многозначительными рифмы:

«навсегда ушло» - Царское Село;

грёзы – слёзы.

Царское Село – символ истории, культуры, символ утраченной красоты, того, что живёт в мечтах, снах, воспоминаниях. Эти поэтические строки – прощание с прошлым, прощание с былым великолепием.

Но я осмелюсь поспорить с поэтом Анненским: то, что сохранилось в Ц.С., например, нимфа с Таицкой водой, водой, которой не разлиться» продолжает вдохновлять поэтов, художников, композиторов, вода из кувшина царскосельской нимфы разливается, выливается в новые удивительные произведения искусства: стихи, рисунки, музыку. Мы только сейчас слушали сообщение, посвящённое ей. Она и меня вдохновила на этот рисунок.

Скульптура-фонтан «Нимфа с Таицкой водой» - это кастальский ключ, источник вдохновения.

Судьба и поэзия Пушкина вдохновляла Анненского, судьба и творчество И.Ф.Анненского служат источником вдохновения поэтов ХХ века.

Конец осенней сказки

Неустанно ночи длинной

Сказка черная лилась,

И багровый над долиной

Загорелся поздно глаз:

Видит: радуг паутина

Почернела, порвалась,

В малахиты только тина

Пышно так разубралась.

Видит: пар белесоватый

И ползет, и вьется ватой,

Да из черного куста

Там и сям сочатся грозди

И краснеют… точно гвозди

После снятого Христа.

Над поэтической строкой

(Попытка анализа стихотворения)

Странная, непонятная сказка, сочинённая И.Ф. Анненским. Сказка – это волшебство, чудо, добро, побеждающее зло, свет, озаряющий тьму. А в этих стихах Анненского «сказка чёрная лилась», «паутина почернела» и «из чёрного куста сочатся грозди…» По форме эти стихи являются сонетом. По строгим правилам, в сонете нельзя повторять одно и то же слово, а поэт трижды использует слово «чёрный», рисуя мрачную картину наступающей осени. Видимо, художнику требуется усилить впечатление: в мире природы наступает ночь, все краски тускнеют, звуки замирают, и происходит что-то таинственное, мистическое. Но вдруг в ночном мраке «загорается багровый глаз» - необычное сочетание слов, в котором затаилась метафора. Я думаю, это багровый осенний лист «озарил» темноту. И в свете, пронизывающем ночную тьму, паутина заиграла всеми цветами радуги, а тина стала малахитовой. Я думаю, это поэтический оксюморон – «сочетание несочетаемого», «соединение несоединимого». Малахит – ярко-зелёный, переливающийся, сказочный цвет, таящий сказку в «малахитовой шкатулке», и вдруг малахитовой становится тина – водоросли. Какой бы красивой ни была тина, её образ вызывает неприятные ощущения. Но в стихотворении тина становится сказочной, таинственной и даже привлекательной, ведь она «в малахиты пышно так разубралась», преобразилась, приоделась, приготовилась к пышному торжеству, осеннему сказочному балу. Но поэт ещё названием стихотворения предупредил, что осенней сказке наступит конец.

И вот «багровой глаз видит»: по парку «ползёт» и «вьётся» в ночной тишине что-то пугающее, загадочное - «пар белесоватый». Он окутывает парк. Мираж, фантасмагория: исчезает реальность, исчезают краски, звуки, «радуг паутина, почернела, порвалась»…

А может, в этом и кроется поэтический взгляд на мир – в обычном, приземлённом увидеть необычное, удивительное, необыкновенно красивое, устрашающе странное и передать увиденное читателю стихов?

Больше всего поражает последняя строфа сонета, рисующая трагическую картину. «Сочатся грозди»… Сразу представляются грозди рябины, которые созревают осенью, становятся ярко-красными, сочными, наполненными живительным соком. Но слово «сочится» связано с образом крови, которая сочится из раны. Не успеваю я подумать об этом, как поэт воплощает мою мысль в трагическом образе: «краснеют… точно гвозди после снятого Христа». Очень значительным является внутри данного предложения многоточие, в котором предполагается то ли пауза для раздумья, сомнения, то ли поиск образа, чтобы через сравнение передать свои ощущения, то ли удивление, почему вдруг родился этот образ, эта ассоциация. (Я заметила, этот знак препинания – многоточие – часто встречается в стихах Анненского: знак размышления, удивления, сомнения).

Рифма в последних строчках стихотворения дополняет горестное восприятие созданной поэтом картины: «грозди – гвозди» (гвоздь – острый металлический, холодный предмет, доставляющий острую, пронзительную боль при соприкосновении с живой тканью). Так и выбранная поэтом рифма пронзает, доставляет острую боль. Обрамляются эти строи другой рифмой: «из чёрного куста» - «после снятого Христа». Неужели чёрные кусты осеннего парка представляются поэту крестом, на котором распяли Христа?

У меня не остаётся мрачного впечатления от прочитанных строк. Мраку противопоставлен свет загоревшихся «багровых глаз», а страх ночной тьмы преодолевается звучанием стихов, льющейся мелодией строк, в которой преобладает нежный, убаюкивающий звук «Л»: «длинной», «долиной», «лилась»… И музыка стихов наполняет ночной осенний парк, разливается по всему миру, завораживает, успокаивает, словно кто-то поёт колыбельную песню. И загораются в темноте огоньки, будто сказочник открыл малахитовую шкатулку и рассыпал по парку сокровища хозяйки Медной Горы. И хочется воскликнуть: «Унылая пора! Очей очарованье!» А что уж полностью рассеивает мрак и страх, так это, неуместное на первый взгляд употребление наречий «там» и «сям», характерных для разговорной речи, а не для высокого поэтического слога. Разве может быть что-нибудь страшное, унылое «там и сям»?..

Мне нравится гулять по паркам Царского Села, ведь они хранят память о прошлом. Гуляя по паркам, я погружаюсь в мир русской литературы, русской истории.

Расе
Меж золоченых бань и обелисков славы
Есть дева белая, а вкруг густые травы.

Не тешит тирс её, она не бьёт в тимпан,
И беломраморный её не любит Пан,

Одни туманы к ней холодные ласкались,

И раны чёрные от влажных губ остались.

Но дева красотой по-прежнему горда,

И трав вокруг неё не косят никогда…

Не знаю почему - богини изваянье
Над сердцем сладкое имеет обаянье…

Люблю обиду в ней, её ужасный нос,

И ноги сжатые, и грубый узел кос.

Особенно, когда холодный дождик сеет.
И нагота ее беспомощно белеет…

О, дайте вечность мне,- и вечность я отдам
За равнодушие к обидам и годам.

Над поэтической строкой…

(Попытка анализа стихотворения)

Стихотворение Анненского «Расе» - хвалебная песнь парковой скульптуре, гимн её беломраморной красоте. Под пером поэта она словно оживает, наделяется чертами характера и настроением: она обидчива, беспомощна под холодным дождём и под равнодушными взглядами окружающих её богов. «Богини изваянье над сердцем сладкое имеет обаянье богини изваянье…», - признаётся поэт. Горько, что все забыли её, никто за ней не ухаживает, никто не заботится о том, чтобы сохранить эту красоту, она бездушна в своём одиночестве. Люди проходят мимо, они не уделяют статуе особого внимания, даже не подозревая, что они не видят живого существа, у которого тоже есть душа.

Стихотворение отличается особой строфикой: оно написано двустишиями. Словно медленные шаги, звук которых глухо разносится по аллеям парка и отдаётся в сердце того, кто эти шаги слышит, кто эти строки читает. Резкость, звучность, однозначность и завершённость каждой строфы, при этом певучесть каждой строки, Следующий шаг – и новый взгляд – и новые размышления. Такие чёткие, ясные стихи, но остаётся ощущение затерянности и потерянности в этом мире. Как «дева белая» затерялась среди густых трав, золочёных бань и обелисков славы, так лирический герой потерян и одинок в мире.

Удивительным показалось мне перечисление, с которого начинается стихотворение: в одном ряду и золочёные бани (царские бани!), и обелиски славы, и мраморная скульптура, и высокие густые травы. Две строчки - и нарисована картина Екатерининского парка, в котором в гармонии уживается и блеск, и слава, и красота, и обыденность, высокое и земное, возвышенное и будничное.

В основе стихотворения лежит антитеза (противопоставление). Равнодушию, ненависти, холоду противопоставляется красота: четвёртая строфа начинается с противительного союза «но»: Но дева красотой по-прежнему горда,

И трав вокруг неё не косят никогда.

Лирический герой также противопоставлен миру: он единственный, кто восхищён Расой, он любит и лелеет её, несмотря на изувеченный «ужасный нос», жалеет мраморную статую за её «беспомощную наготу», словно хочет укрыть её от холода и равнодушных взглядов, согреть теплом своей любви, оградить от новых обид и посягательств на красоту.

Как и в стихотворении «Конец осенней сказки», вновь появляется образ: «раны черные от влажных губ остались», и вновь противопоставление: черные раны противопоставлены «белой деве» и «беломраморному Пану». Белый цвет мраморных скульптур – символ вечной (на века), неумирающей красоты, искусства, мировой культуры. «Чёрные раны» как знак равнодушия, пренебрежения, безразличия, надругательства.

«Одни туманы к ней холодные ласкались…» Каждое слово в строке ранит, вызывает боль и горечь: «одни» туманы - только туманы - проявляли внимание, лишь туманы к ней холодные ласкались. Можно ли приласкать, приголубить, обогреть холодным прикосновением? В этом оксюмороне «туманы холодные ласкались» заложен отрицательный ответ. Даже совпадение звуков [л], [м], [н] отражает не единение, а отторжение: я представляю картину, как туман окутывает одинокую, беззащитную Расу, она теряется в непроницаемой пелене и становится ещё более отторгнутой от мира и потерянной для всех.

Поэтому так потрясают финальные строки стихотворения, звучащие как заклинание, как призыв к спасению:

О, дайте вечность мне,- и вечность я отдам

За равнодушие к обидам и годам.

«Раса» Иннокентия Анненского - это гимн красоте, хвала её бессмертию и всёпобеждающей силе. Раса – воплощение неумирающей красоты, и ей посвящено стихотворение.

Гуляя по осеннему парку, нужно прислушаться к тому, о чем шелестят «раззолоченные, но чахлые сады с соблазном пурпура на медленных недугах», прислушиваться к напевам осени, почувствовать сладкую боль одиночества и «красоту утрат». Анненский – поэт осени, любивший ее за «эмалевый колорит» и «нежную невозвратимость ласки», «за жёлтый шёлк ковров» и «солнца поздний пыл».

Сентябрь

Раззолоченные, но чахлые сады
С соблазном пурпура на медленных недугах,
И солнца поздний пыл в его коротких дугах,

Невластный вылиться в душистые плоды.

И желтый шелк ковров, и грубые следы,
И понятая ложь последнего свиданья,
И парков черные, бездонные пруды,
Давно готовые для спелого страданья…

Но сердцу чудится лишь красота утрат,
Лишь упоение в завороженной силе;
И тех, которые уж лотоса вкусили,
Волнует вкрадчивый осенний аромат.

Над поэтической строкой

(Попытка анализа стихотворения)

Поэт рисует картину увядающей красоты, её осеннего ухода: «солнца поздний пыл в его коротких дугах» и «парков черные, бездонные пруды», но готовые для «спелого страданья». Эту картину легче нарисовать, чем описать словами. Странный, непонятный эпитет: «спелое страданье» - созревшее, накопившееся, готовое просочиться, излиться в плаче, в крике, в стихах.

И вновь меня поражает в этом стихотворении об утратах, уходе, увядании природы множество ярких, радостных красок, которые использует поэт для создания своего «живописного полотна».

«Раззолочённые» - как удивительно и необычно звучит это слово с приставкой «раз» - словно золото, раз-бросанное, раз-брызганное, рас-киданное повсюду щедрым Сентябрём, усеяло все дорожки парка, все деревья. Как же могут быть «чахлыми сады»? Уже в первой строке стихотворения – противоречие.

Во второй строке поэт кидает на полотно новую краску – «пурпур». Пурпурный – ярко-тёмно-красный цвет, какой-то очень важный, надутый от своего самодовольства. Как же он уживается с «чахлыми садами» и «медленным недугом», болезнью, немощью?

«И жёлтый шёлк ковров» открывает вторую строфу. Жёлтый – солнечный цвет, шёлк – мягкая, шелестящая, переливающаяся ткань. Прикосновение с «шёлком ковров» радует и доставляет удовольствие, блаженство, и так неуместны на них «грубые следы».

В стихотворении множество жизнеутверждающих понятий: соблазн, пыл, упоение, красота; определений: «в завороженной силе», «душистые плоды», «осенний аромат». Они преодолевают боль утрат, недуга и страданья.

Поэтому последняя строфа стихотворения начинается с противительного союза «но» и противопоставлена созданной картине:

Но сердцу чудится лишь красота утрат,

Лишь упоение в завороженной силе;

«Красота утрат» - опять оксюморон, в котором столько мудрости, кротости, смирения перед неизбежным и восторга перед вечным и неувядающим.

И тех, которые уж лотоса вкусили,

Волнует вкрадчивый осенний аромат.

Здесь указано на веру древних греков в волшебную силу цветка лотоса, дарующего блаженство и забвение. Сердце поэта «волнует вкрадчивый осенний аромат», поэт верит в победу красоты над увяданием, света над мраком и тьмой. Над «чёрными, бездонными» прудами Екатерининского парка витает осенний аромат, который волнует, завораживает, дарит упоение и чудо красоты.

Ненужные строфы

Сонет

Нет, не жемчужины, рожденные страданьем,

Из жерла черного метала глубина

Тем до рожденья их отверженным созданьям

Мне одному, увы! Известна лишь цена…

Как чахлая листва пестрима увяданьем

И безнадёжностью небес позлащена,

Они полны ещё неясным ожиданьем,

Но погребальная свеча уж зажжена.

Без лиц и без речей разыгранная драма:

Огонь под розами мучительно храним,

И светозарный бог из чёрной ниши храма…

Он улыбается, он руки тянет к ним.

И дети бледные Сомненья и Тревоги

Идут к нему принять пурпуровые тоги.

Над поэтической строкой

( Попытка анализа стихотворения)

Почему так названо стихотворение? Почему поэт пишет это стихотворение, если знает, что его строфы никому не нужны? И кому не нужны стихи поэта, его мысли, чувства, переживания? Первоначально сонет назывался «Экран», а ещё ранее – «У камина», как отмечено в комментариях в сборнике стихотворений И.Ф. Анненского, вышедшего в серии «Библиотека поэта» в 1990 году. «У камина» - такое «тёплое», «уютное» название, греющее душу. Экран – предмет, закрывающий огонь в камине. Эти черновые названия разъясняют мне первые непонятные строки стихотворения:

Нет, не жемчужины, рожденные страданьем,

Из жерла черного метала глубина…

Жерло – труба, чёрное отверстие, глубокое, бездонное.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля: «Жерло – отверстие вроде провала, раструба, отверстие до самой глубины какой-либо пустоты, нутра». «Жемчужина – одно зерно самокатного жемчуга; редкость, драгоценность».

Стихотворение начинается со слова «Нет», с отрицания, в котором угадывается спор с невидимым собеседником или с самим собой. Сразу звучит отрицательный ответ на какой-то вопрос, нам неизвестный. Всё смутно, непонятно в стихах, названных «ненужными строфами». Но в них сомнение и тревоги лирического героя, знающего цену редким драгоценностям.

«Рожденные страданьем», «отверженные созданья», «увяданье», «безнадёжность», «неясное ожиданье», «погребальная свеча», «разыгранная драма», «сомненье», «тревога». Эти столь созвучные слова и словосочетания определяют основные мотивы сонета: мотивы утраты, ухода, умирания, отверженности того, что дорого лирическому герою, без чего немыслима жизнь, но что недостижимо. «Но погребальная свеча уж зажжена», и, кажется, что нет места надежде. И всё-таки чудо происходит.

«И дети бледные Сомненья и Тревоги

Идут к нему принять пурпуровые тоги». Эти строки переносят меня в Царскосельский парк, я вижу скульптуры, украшающие парк, напоминающие

об античной красоте и гармонии. Значит, красота жива и кому-то нужна, поэтому и звучат эти «ненужные строфы», рождённые страданьем и безнадежностью, но светозарные и позлащенные, напоминающие о красоте, утраченном величии и достоинстве. Пурпуровые тоги – торжественное одеяние консулов в Древнем Риме, атрибут славы.

Я воспринимаю это стихотворение как продолжение стихов о сентябре: и слова повторяются, и образы («чахлая листва» - «чахлые сады», «чёрные пруды» - «из жерла чёрного», «из чёрной ниши храма»; «раззолоченные» - «позлащена», «с соблазном пурпура» - «пурпуровые тоги»), и принцип построения, и антитеза, лежащая в основе поэтических размышлений. Горестная, тревожная, траурная музыка звучит в этих поэтических строчках, в этих «ненужных строфах». Музыка завораживает, она изливает страдание, она помогает преодолеть его.

Музыка льётся из «заветного фиала», мучительный поиск идеала продолжается.

Я на дне

Я на дне, я печальный обломок,

Надо мной зеленеет вода.

Из тяжелых стеклянных потемок

Нет путей никому, никуда…

Помню небо, зигзаги полета,

Белый мрамор, под ним водоем,

Помню дым от струи водомета,

Весь изнизанный синим огнем…

Если же верить тем шепотом бреда,

Что томят мой постылый покой,

Там тоскует по мне Андромеда[1]

С искалеченной белой рукой.

Над поэтической строкой…

(Попытка анализа стихотворения)

Стихотворение помещено в цикл стихотворений «Трилистник в парке». Под стихотворением стоит дата: 20 мая 1906г. город Вологда.

«Я на дне, я печальный обломок». Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля: «Облом – все, что не цело, что обломано; обломок – отломанная от чего, или обломанная кругом вещь». Обломок - часть без целого.

Читая стихотворение Анненского, я представляю картину: безбрежное водное пространство, и среди волн маленький, затерявшийся обломок корабля, лодки или судёнышка после кораблекрушения… Полное отчаяние и полное безверие на спасение… Н о олицетворение… «печальный обломок»заставляет задуматься о другом.

Поэт находится вдали от Царского Села. Но в минуту безверия и безнадежности, в минуту, когда кажется, что всё погибло, «нет путей никуда, никому» (на одной строке три отрицания!), память воскрешает «белый мрамор», «под ним водоём», «дым от струн водомёта», память возвращает в Царскосельский парк, и вновь даруется надежда на спасение. Анафора во второй строфе – повторение слова «помню» - усиливает впечатление, насколько дорого и близко лирическому герою то, что он перечисляет.

Происходит восхождение от безграничного отчаяния и безверия, от мысли, что «нет путей никому, никуда», к вере и утверждению, что спасти от тоски, гибели может только красота, пусть искалеченная, но манящая, зовущая, дарующая веру в спасение, надежду:

Там тоскует по мне Андромеда

С искалеченной белой рукой.

В Екатерининском парке установлена статуя «Андромеда» работы неизвестного скульптора XVIII века. Андромеда – героиня древнегреческого мифа – прекрасная девушка, единственная дочь эфиопского царя Кефея и Кассиопеи, была прикована к скале, чтобы спасти страну эфиопов от страшного чудовища, пожиравшего людей. Восхищенный красотой девушки Персей спасает её.

Теперь Андромеда спасает лирического героя стихотворения И. Анненского. Она искалечена, она также утратила цельность, она тоже тоскует по гармонии.

«Я на дне» - это стихотворение-размышление, горестное, медлительное, о чём свидетельствуют многоточия в конце первой и второй строфы. Этот знак препинания очень часто встречается в стихах И. Анненского. Известный литературовед, академик М.Л. Гаспаров в книге «О русской поэзии» заметил, что Анненский пишет прерывисто, "чтобы в разрывы предложений просвечивало, угадывалось невыраженное и невыразимое".