Друзья, прочитайте, пожалуйста два стихотворения, приведённые ниже, и поразмышляйте, о чём эти стихи, что их объединяет, что волнует поэтов, когда они берутся за перо и пытаются доверить бумаге свои сокровенные мысли.
Василий Андреевич Жуковский
НЕВЫРАЗИМОЕ (Отрывок)
О том, как Жуковский решил в «Невыразимом» свою задачу, превосходно сказал литературовед Г.А. Гуковский: «Ни одного предметного слова – замечания; все слова подобраны как ноты эмоциональных звучаний… Это и есть выражение невыразимого», - посредством музыки слов, передающей музыку души».
Федор Тютчев
SILENTIUM! *
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои -
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи,-
Любуйся ими - и молчи.
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймёт ли он, чем ты живёшь?
Мысль изречённая есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи,-
Питайся ими - и молчи.
Лишь жить в себе самом умей -
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи,-
Внимай их пенью - и молчи!..
1830
_______________
* Молчание! (лат.)
А что добавляет к диалогу двух поэтов XIX века поэт двадцатого века? Как звучат эти стихи Осипа Мандельштама?
Василий Андреевич Жуковский
НЕВЫРАЗИМОЕ (Отрывок)
Что наш язык земной пред дивною природой?,
С какой небрежною и легкою свободой
Она рассыпала повсюду красоту
И разновидное с единством согласила!
Но где, какая кисть ее изобразила?
Едва-едва одну ее черту
С усилием поймать удастся вдохновенью...
Но льзя ли в мертвое живое передать?
Кто мог создание в словах пересоздать?
Невыразимое подвластно ль выраженью?..
Святые таинства, лишь сердце знает вас.
Не часто ли в величественный час
Вечернего земли преображенья -
Когда душа смятенная полна
Пророчеством великого виденья
И в беспредельное унесена,-
Спирается в груди болезненное чувство,
Хотим прекрасное в полете удержать,
Ненареченному хотим названье дать -
И обессиленно безмолвствует искусство?
Что видимо очам - сей пламень облаков,
По небу тихому летящих,
Сие дрожанье вод блестящих,
Сии картины берегов
В пожаре пышного заката -
Сии столь яркие черты -
Легко их ловит мысль крылата,
И есть слова для их блестящей красоты.
Но то, что слито с сей блестящей красотою,-
Сие столь смутное, волнующее нас,
Сей внемлемый одной душою
Обворожающего глас,
Сие к далекому стремленье,
Сей миновавшего привет
(Как прилетевшее незапно дуновенье
От луга родины, где был когда-то цвет,
Святая молодость, где жило упованье),
Сие шепнувшее душе воспоминанье
О милом радостном и скорбном старины,
Сия сходящая святыня с вышины,
Сие присутствие создателя в созданье -
Какой для них язык?.. Горе душа летит,
Все необъятное в единый вздох теснится,
И лишь молчание понятно говорит.
1819О том, как Жуковский решил в «Невыразимом» свою задачу, превосходно сказал литературовед Г.А. Гуковский: «Ни одного предметного слова – замечания; все слова подобраны как ноты эмоциональных звучаний… Это и есть выражение невыразимого», - посредством музыки слов, передающей музыку души».
Федор Тютчев
SILENTIUM! *
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои -
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи,-
Любуйся ими - и молчи.
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймёт ли он, чем ты живёшь?
Мысль изречённая есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи,-
Питайся ими - и молчи.
Лишь жить в себе самом умей -
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи,-
Внимай их пенью - и молчи!..
1830
_______________
* Молчание! (лат.)
А что добавляет к диалогу двух поэтов XIX века поэт двадцатого века? Как звучат эти стихи Осипа Мандельштама?
|
| Осип Мандельштам
Silentium
Она еще не родилась,Она – и музыка, и слово, И потому всего живого Ненарушаемая связь. Спокойно дышат моря груди, Но, как безумный, светел день, И пены бледная сирень В черно-лазоревом сосуде. Да обретут мои уста Первоначальную немоту, Как кристаллическую ноту, Что от рождения чиста! Останься пеной, Афродита, И, слово, в музыку вернись, И, сердце, сердца устыдись, С первоосновой жизни слито! |
1910
Восемнадцать строк, поделенные на три секстины.
Трехчастная композиция, каждая часть полностью замкнута в себе – по смыслу,
интонационно, синтаксически и музыкально. Связь частей – лишь в развитии
лирической мысли, которая единственная и составляет лирический сюжет, не
поддержанная ни образно, ни синтаксически. Единственная формальная деталь, которой поэт позволяет
себе подкрепить, подчеркнуть единство трех частой, – настойчиво повторяющиеся
концевые рифмы и последние строки секстин:
Безмолвно, как звезды в ночи, –
Любуйся ими – и молчи.
Любуйся ими – и молчи.
Взрывая, возмутишь ключи, –
Питайся ими – и молчи.
Питайся ими – и молчи.
Дневные разгонят лучи, –
Внимай их пенью – и молчи!..
Внимай их пенью – и молчи!..
Настойчивое повторение – этот художественный прием превалирует в
стихотворении, построенном как призыв, как убеждение, как стремление объяснить.
«Молчи, скрывайся и таи» – повеление первой же строки отдано трижды. «И чувства
и мечты» – настойчивое уточнение. «Встают и заходят» – глагольная пара,
охватывающая все действие от зарождения до конца; «Любуйся ими – и молчи» – еще
одна глагольная пара, четвертая и пятая повелительные формы глагола в одной
строфе, не считая еще одного, менее явного приказа: «Пускай в душевной глубине
/ Встают и заходят oнe / Безмолвно... ». Настойчивое повторение, стремление
убедить звучит и в подборе рифм – смежных, точных, мужских, причем в семнадцати
случаях из восемнадцати рифмуются короткие, одно- или двусложные, отрывисто
звучащие слова.
Энергию убеждения сообщает первой строфе и
чрезвычайно своеобразный ее синтаксис. Она построена как единая фраза,
состоящая из трех предложений, из которых по крайней мере два, а может быть, и
все три находятся друг с другом в сложноподчиненной связи, но связь эта союзами
не уточнена, а как бы нарочито зыбка. И это не прием асиндетона (нарочитого
бессоюзия), но кажется, что зыбкость уступительной, определительной или
причинно-следственной связи ничем, кроме поставленного Тютчевым тире («Молчи,
скрывайся и таи / И чувства и мечты свои –»), не выразить. Два последующих
предложения уточняют, каковы (качество через действие) оба равно живых
действующих начала первого предложения, одно из которых – человек, тот, который
«молчит, скрывается и таит», а другое – чувства и мечты, которые в душевной
глубине «безмолвно, как звезды в ночи», встают и заходят, т. е. рождаются,
живут я умирают, а человек смотрит в глубину себя, видит их, любуется ими – и
молчит о них, т. е. находится с ними в каких-то эмоционально окрашенных
отношениях («любуйся ими»). А в слове «пускай» – и приказание чувствам
(«пускай... встают и заходят... безмолвно») и уступительность (пусть даже...
«любуйся!»).
К кому обращено это убеждение? К инакомыслящему?
Возражающему? Единомышленнику, молчащему, но согласно кивающему головой?
Застигнутому врасплох, не думавшему об этом и теперь испуганному парадоксальностью
брошенной ему в лицо формулировки? Или, наконец, к самому себе или собственному
двойнику?
Вновь и вновь перечитывая стихотворение,
перенасыщенное повелительной интонацией убеждаемся, что оно не носит характера
спора и у него нет адресата – инакомыслящего с которым спорят. Подобные стихи
Тютчев строил иначе («К оде Пушкина на вольность», «А. Н. М.», «Не то, что
мните вы, природа...», «Когда дряхлеющие силы...» и т. д.). Он не скрывал
самого спора, не уводил его в подтекст, приводил даже то суждение, с которым
спорил, давал неприемлемому для себя явлению четкую, оценку («И старческой
любви позорней / Сварливый старческий задор» – I, 209). В стихотворении
«Silentium!» нет полемики. Скорее оно утешает отчаявшегося, объясняет
растерявшемуся (другому, себе?), как жить в мире. Причем мир не враждебен
человеку, он ему просто чужой, внешний, «наружный» по отношению к жизни его
души.
Все это следует продумать для того, чтобы понять
смысл композиции стихотворения, соразмерность его трех частей. Первая строфа –
энергичное убеждение, волевой напор, обращенный к себе ли, к другому ли, но
родному и слабому, нуждающемуся в энергичной помощи словом со стороны более
опытного, более думавшего или просто себя же, но повзрослевшего: «Молчи,
скрывайся и таи...». И тут же успокоение: твоя чувства от этого не погибнут, но
будут жить все той же прекрасной жизнью, вставать и заходить в душевной
глубине, «как звезды в ночи» (варианты: «Как звезды мирные в ночи», «Как звезды
ясные в ночи») – «любуйся ими». Старший друг заботливо опекает младшего;
повзрослевший человек (что именно в подтексте – столкнувшийся со «всесильной
пошлостью людской»? просто светский человек, дающий урок: «Учитесь властвовать
собою»?) учит юного романтика, в душе которого действительно встают и заходят
прекрасные звезды чувств и мечтаний. Еще одно объяснение замене варианта «И
мысли и мечты» на «И чувства и мечты»: зачем же скрывать и таить мысль?
Чувство, мечту – да, а мысль – нет. Сам убеждающий не таят свою мысль, а
энергично высказывает ее, почти навязывает незримому собеседнику. Такова первая
строфа.
Во второй строфе энергичный напор, настойчивость
уступают место убеждению с помощью логического рассуждения, системы
доказательств. Однако логика убеждающего, при всем внешнем подобии логике научной,
сохраняет все черты индивидуальной парадоксальности видения) мира, размышлений
о мире и изображения своих размышлений и выводов в произведении в качество
предмета искусства взамен истинно реально существующего мира, которые
свойственны писателю романтизма. Обобщение индивидуального опыта,
приобретенного главным образом в размышлении, до общезначимости закона – ложная
сторона романтического метода. Но сам индивидуальный опыт и лирическое
размышление о нем истинны, подлинны, и, отыскав соответствующую форму для их
выражения, поэт убедит в подлинности своих мыслей о жизни даже «тяга гелей иных
эпох, которые будут поспешно подводить под парадоксальное обобщение чуждого
века маленькие реалии бытовых ситуаций века своего. Этому – заземлениям,
реализации в читательском восприятии – метод романтизма воспрепятствовать не
может.
Итак, вторая строфа – лирическое убеждение,
интонация беседы-исповеди: «ну, согласись, что...», а смысл убеждения –
многостепенная затрудненность контактов («Как сердцу высказать себя? / Другому
как понять тебя? / Поймет ли он, чем ты Живешь? / Мысль изреченная есть ложь»).
О глубинной жизни чувств и мечтаний мы знаем из первой строфы. Во второй речь
идет о коммуникабельности, о возможности передать словом жизнь сердца, души, подсознания,
т. е. всю ту жизнь человеческого духа, которая не сводится к работе разума и
которую временами Тютчев считал гораздо более важной, чем жизнь «этого бедного
разума», бессильного в постижении глубинной сущности вещей. В этом контексте
фраза «Мысль изреченная есть ложь» теряет характер абсолютного приговора, смысл
ее ограничен: рассказ о жизни сердца ложен по отношению к самой жизни сердца.
Такова одна ступень неконтактности. Рядом– две другие: «Другому как понять
тебя? / Поймет ли он, чем ты живешь?». Как другому человеку понять твою и без
того ложную речь о жизни сердца и как вообще другому человеку понять, что
происходит в глубине твоей, чуждой ему души? Пытаясь преодолеть эти преграды,
ты только все испортишь, нарушишь красоту и покой своей внутренней жизни, так и
но достигнув цели: «Взрывая, возмутишь ключи, – / Питайся ими – и молчи».
Тютчев необычайно скуп на тропы в «Silentium!». На три строфы – три образа:
сравнение «Безмолвно, как звезды в ночи» в первой, параллель душевной жизни с
незамутненными ключами – во второй и образ дневных лучей, разгоняющих поющий
мир «таинственно-волшебных дум», – в третьей. И звезды, и ключи – образы,
служащие выражению внутренней жизни, глубин души. Дневные лучи – символ
внешнего мира, так же как наружный шум. [10]
Об опасных последствиях возможного
соприкосновения этих двух миров – внутреннего и внешнего – говорит,
предостерегая, третья строфа. Предостерегает, успокаивая, уговаривая, что это
не страшно:
Лишь жить в себе самом умей –
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум...
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум...
Мысль возвращается к первой строфе, где о
человеке и о его чувствах и мечтах говорилось как о двух живых существах.
Таинственно-волшебные думы – это не мысли, это романтические мечтания, оттенки
состояний, подслушивать которые в себе так интересно юному романтическому
воображению. В зрелом возрасте они могут вызвать улыбку, но не будут смешны,
если были искренними. Соприкосновения с реальной жизнью они не выдерживают. «Их
оглушит наружный шум, / Дневные разгонят лучи». Можно ли жалеть об этом? В
юности, в самом начале пути отрезвления, – можно. Человеку, уже
соприкоснувшемуся с холодом внешнего мира и его «наружным шумом», при взгляде
на романтическую, еще полную мечтаний душу, которой все это еще предстоит, –
можно, и он будет стараться помочь романтику подольше сохранить свой прекрасный
«таинственно-волшебный» внутренний мир. Об этом писал Тютчев свое знаменитое
«Silentium!». Но, как всякое романтическое произведение, освобожденное от
реалий, ставшее, если можно так выразиться, «сгустком чистого лиризма», оно
легко поддается субъективным толкованиям. Например, забудем о 15–17 строках,
противопоставляющих внешнему миру именно «таинственно-волшебные думы»,
сосретодочим внимание на начале третьей строфы – «Лишь жить в себе самом умей»,
– и стихотворение изменит свой смысл. Оно перестанет рассказывать о юной
романтической душе, а будет говорить уже о вечной разобщенности людей, о
невозможности одному человеку полностью постичь душу другого и о том, что в
главном, в жизни, человек всегда одинок. И в этом своем новом смысле
стихотворение будет живо для людей всех эпох, потому что говорит об извечном, коренящемся
в природе человека.
С великим тактом художника, остающегося глубоко
правдивым даже в рамках романтического метода, Тютчев избежал гиперболы в
изображении внутреннего и внешнего мира и в показе взаимодействия души с миром.
Он не стал делать внешний мир ни страшным, ни жестоким, он оставил его –
никаким.
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, –
Дневные разгонят лучи, –
никакой эмоциональной оценки, никакой логической
оценки. Любой внешний мир. «Молва» 1833 года и «Современник» 1854 давали
варианты этих строк:
Их оглушит житейский шум,
Разгонят дневные лучи, – и:
Разгонят дневные лучи, – и:
Их заглушит наружный шум,
Дневные ослепят лучи:
Дневные ослепят лучи:
Эпитет «житейский» был будничным и говорил о
будничном («Не для житейского волненья...»). Он более привязывал мысль
стихотворения к теме судьбы романтика в «житейском море». «Ослепят» – более
резко, чем «разгонят», особенно, в образном контексте всего тютчевского
творчества, где пылание дневного солнца почти всегда выступает как сила,
враждебная человеку. И тем не менее это тоже не оценка, а констатация: если
твои мечтанья открываются внешнему миру, наружный шум их оглушит или заглушит,
а дневные лучи ослепят. И человек уже не услышит пенья своих дум («Внимай их
пенью – и молчи!..»). Характерно, что в стихотворении о молчании – это
единственное звучание – молчит сам человек, безмолвны звезды, даже ключи
представлены только своей незамутненностью и блатодатностью («Питайся ими»). И
только думы романтика поют – этот гармоничный звук противопоставлен наружному
шуму, звуку негармоничному.
Призывом «Молчи!..» начинается стихотворение, и
этим же рефреном оканчивается каждая из трех строф. Каждый раз это новое
уточнение призыва жить внутренней жизнью чувств: «Любуйся ими – и молчи»,
«Питайся ими – и молчи», «Внимай их пенью – и молчи!..». Такова композиция
стихотворения.
Лексически «Silentium!» выдержано в нейтральном
стиле лирики 1830-х годов, с редкими вкраплениями слов высокого стиля (форма
множественного числа «оне»; «звезды» вместо «звёзды» – в параллель
ломоносовскому «Звездам числа нет, бездне дна»; построение фразы-афоризма по
типу римской ораторской тезы: «Мысль изреченная есть ложь»). Вместе с тем
лексика Тютчева никогда не была перенасыщена «архаизмами», их употребление
всегда строго мотивировано заданиями смысла и стиля. Классический пример тому –
стихотворение «Фонтан»: фонтан – о реальном сооружении, фонтане; «водомет» – о
смертной мысли («О смертной мысли водомет...»). Та же неслучайность
употребления высокой лексики в «Silentium!». «Мысль изреченная» – это не просто
мысль сказанная, произнесенная. Это еще антоним к слову «неизреченная», гораздо
более привычному и употребительному в высоком стиле. Значение этого слова –
необыкновенный, неописуемый: неизреченный свет, неизреченная доброта.
Следовательно, изреченная – это еще и обыкновенная, отказавшаяся от
неизреченности. Думается, что для читателей XIX века этот смысл слова
«изреченная» был гораздо более явен, лежал ближе к поверхности текста, чем для
нас.
Параллельно с отдельными речениями высокого стиля
– разговорный синтаксис: «Пускай в душевной глубине», «Как сердцу высказать
себя? / Другому как понять тебя?». В последних двух вопросах все четыре слова
равно ударны, равно выделены голосом, как мы бы сделали это в разговорной речи,
в реальном споре. При этом, скажем, два местоименья «как», одинаково выделенные
смысловым ударением вопроса, находятся в разном положении по отношению к
«истоме четырехстопного ямба, которым написано стихотворение: в первом случае –
на месте безударного слога, во втором – под ударением. Возникающий в первом
случае спондей («Как сердцу...») заставляет при произношении строки сделать
смысловую паузу, которая выделяет первое «как» не хуже, чем мог бы выделить его
длительный пиррихий после ударного слога («высказать»).
Здесь мы подходим к интереснейшему вопросу –
ритмике стихотворения.
Сказать о «Silentium!», что это произведение
написано четырехстопным ямбом, равносильно тому, чтобы не сказать ничего.
Ритмика тютчевской фразы и система ударений строки настолько свободны от
условно-стихового размера, что в тютчевоведении возникли фантастические теории
о размере этого стихотворения – ямб со включением трех строк амфибрахия.
Имелись в виду строки: «Встают и заходят оне», «Безмолвно, как звёзды в ночи» и
«Дневные разгонят лучи». И никого не смущало, что варианты этих строк,
существовавшие до «Современника» 1836 года и возникшие после него, вовсе не
амфибрахические и что не по этой линии (введения строк одного размера в другой)
подбирал варианты поэт. Видимо, к музыке тютчевского стиха должен быть найден
другой ключ.
Чтобы было понятнее, что мы хотим отыскать в
«Silentium!», приведем сначала другой пример, более явный. Стихотворение
«Кончен пир, умолкли хоры...» (1850) написано четырехстопным хореем; определив
это, постараемся сразу же забыть собственное определение и скажем иначе: начало
стихотворения построено на двуударных строках, музыка которых определена
повторением и сочетанием ударных гласных «о» и «и». Строки стихотворения тогда
будут расположены так:
|
Кóнчен
|
пúр,
|
|
Умóлкли
|
хóры,
|
|
Опорóжнены
|
амфóры,
|
|
Опрокúнуты
|
корзúны.
|
Далее вступает трехударная строка, а к звукам «о»
и «и» добавляется новая краска – «у»:
Не допúты в кýбках вúны
Далее трехударные строки в основном аранжированы
звуками «а», «е», и лишь в одной, самой главной по смыслу и самой длинной –
единственной четырехударной строке, к которой ведет нарастающее напряжение
интонации– «Кóнчив пúр, мы пóздно встáли», – звуки «а» и «е» вновь сменяются
восходящими к началу «о» и «и», замыкающимися еще одним «а» – «встали» (I,
122).
В этой системе исчисления ритма стиха строки
«Умолкли хоры» и «Опорожнены амфоры» будут считаться равнозначными по числу
ударений.
Если мы подойдем с этой точки зрения к раскрытию
секрета ритмики тютчевского «Silentium!», то окажется, что оно написано в
основном трехударной строкой:
Молчú, скрывáйся и таú
И чýвства и мечты́ своú –
Пускáй в душéвной глубинé
Встаю́т и захóдят онé
Безмóлвно, как звезды́ в ночú, –
Любýйся úми – и молчú.
И чýвства и мечты́ своú –
Пускáй в душéвной глубинé
Встаю́т и захóдят онé
Безмóлвно, как звезды́ в ночú, –
Любýйся úми – и молчú.
Если стихотворение прочесть так, строка «Встают и
заходят оне» будет ритмически абсолютно равнозначна строкам «Встают и кроются
оне» и «И всходят и зайдут оне», как оно, видимо, и было для Тютчева, не
слышавшего в этой строке ритмического перебоя. Что-то здесь было от свободы сочетаний
долгих и кратких слогов греческого стихосложения, что-то – от немецкого
стихосложения, в частности, близкого к народному стиха Гейне с его вниманием к
ударениям и полным пренебрежением к числу безударных слогов. Вместе с тем
некоторый дополнительный оттенок в звучании строки, где реальное ударение и то,
которого требовал четырехстопный ямб, не совпали, безусловно был. В слове
«заходят» ударное «о» – более долгое, чем другие ударные гласные, а конец слова
«-дят» произносится немного более внятно, чем обычно окончания слов в русском
языке, на которые не падает ударение. Слово «заходят» как бы немного
скандируется.
Замедленность четырехударной следующей строки
(«Безмолвно, как звезды в ночи») как бы соответствует замедленному течению
действия – восхождения и захода ночных светил.. Иного произношения –
амфибрахического – представить себе невозможно. Кстати, в двух других
вариантах, где Тютчев избегал устарелой формы «звезд´ы», он мог бы легко
сохранять амфибрахий, если бы тот ему был нужен («Как звезды немые в ночи», к
примеру, – это и по смыслу близко к «безмолвно»). Но в том-то и дело, что
никакого амфибрахия в этом стихотворении нет. Только отказавшись от этой
абсурдной мысли, можно понять красоту музыки тютчевского шедевра.
Вторая строфа открывается двумя четырехударными
строками, подготавливающими третью – пятиударную:
Поймéт ли óн, чéм т´ы живéшь? /
Отрывистость спондея подчеркивает горечь вопроса.
Даже в тех случаях, когда число ударений реальных и формальных совпадает
(четыре), они, как правило, не совпадают местами.
Мы́сль
изречéнная éсть лóжь.
Формально в этой строке три ударения из четырех
располагаются на слове «изреченная», а два очень важных по смыслу слова –
«мысль» и «есть» – вообще формального ударения лишены. Тем не менее только так
– с ударением на первом безударном ямбическом слоге, со спондеем в последней
стопе – может быть произнесена эта строка. И снова – две трехударные строки,
завершающие вторую строфу, ритм которых напоминает ритм начала стихотворения.
Трехударные строки завершают и третью строфу:
Таúнствéнно-волшéбных дýм;
Их оглушúт нарýжный шýм,
Дневны́е разгóнят лучú, –
Внимáй их пéнью – и молчú!..
Их оглушúт нарýжный шýм,
Дневны́е разгóнят лучú, –
Внимáй их пéнью – и молчú!..
Вновь, если с позиций трехударности подойти к
строке «Дневные разгонят лучи», она равнозначна по ритму строкам «Разгонят
дневные лучи» и «Дневные ослепят лучи». Музыкально стихотворение аранжировано
так, что ударная гласная рифмы (смежной) почти всегда еще подкреплена такой же
ударной гласной где-то в глубине строки:
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои.
Или: И чувства и мечты свои.
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят oнe.
То же самое: Встают и заходят oнe.
Таинственно-волшебных дум
Их оглушит наружный шум.
Их оглушит наружный шум.
Внимание к музыкальному сочетанию ударных гласных
очень характерно для Тютчева. Вместе с тем подбор безударных – скажем, «л» в строках
Молчи, «срывайся и таи
И чувства и мечты свои –
И чувства и мечты свои –
также придает дополнительную стройность
музыкальной фразе. Внимание к музыке стиха было очень важной частью
эстетической системы романтиков, музыка была частью той гармонии, того строя, к
которому они стремились, Ведь именно Тютчев сказал позже о Жуковском:
Душа его возвысилась до строю:
Он стройно жил, он стройно пел... (I, 151)
Он стройно жил, он стройно пел... (I, 151)
Не случайно поэт призывает романтика вслушиваться
в пенье «таинственно-волшебных дум» в его собственной душе – мечтанья должны
быть гармоничными, должны петь. Гармония соразмерности частей гармония смысла и
формы, гармония фраз и строк, гармоническая скупость «невещных» образов,
соответствующая лирической «духовности» содержания, – таковы главные средства
выражения, с помощью которых создал Тютчев свой шедевр романтической лирики –
восемнадцать строк о молчании.


Сопоставительный анализ двух стихотворений
ОтветитьУдалить1. Что объединяет стихотворения В.А.Жуковского и Ф.И.Тютчева? Единая тема: "святые таинства, лишь сердце знает вас".
Уже в первой строке стихотворения "Невыразимое" поэт обожествляет природу: "Что наш язык земной пред дивною природой?" и читатель понимает, что этот риторический вопрос - главная мысль стихотворения. Жуковский разочаровывается в "мертвом" языке, полном безжизненных слов:
Но льзя ли в мертвое живое передать?
Кто мог создание в словах пересоздать?
Невыразимое подвластно ль выраженью?..
Святые таинства, лишь сердце знает вас.
Настает тот час, когда легкая свободная красота начинает исчезать в "пожаре пышного заката". Тогда Жуковский представляется мне птицеводом, открывающим клетку, но оттуда внезапно вылетают сердце как жар-птица, душа как светло-голубой воздушный змей, русский язык как яркий попугай и с ним слова как неокрепшие птенцы. Птицы устремляются в небеса. Поэт доверяет сердцу и душе, считая, что только они в силах "удержать в полете прекрасное", возвратить "великое виденье, унесенное в беспредельное". Попугай с маленькими птенцами на малой высоте поймал "мысль крылату" и возвратился к хозяину. Поймав птиц, Жуковский начинает расспрашивать попугая, что он видел в облаках. Ответ попугая был кроток (птица не отличалась хорошей памятью):
Что видимо очам - сей пламень облаков,
По небу тихому летящих,
Сие дрожанье вод блестящих,
Сии картины берегов
В пожаре пышного заката -
Сии столь яркие черты -
Легко их ловит мысль крылата,
И есть слова для их блестящей красоты.
Поэт не жаждет большего, в ожидании души и сердца, он предается воспоминаниям о "святой молодости", "о милом радостном и скорбном старины" - "Какой для них язык?...". Жуковский разглядел стремящуюся к земле птицу:
Горе душа летит,
Все необъятное в единый вздох теснится,
И лишь молчание понятно говорит.
Поэту все понятно, в воображении жар-птицы осталось "столь смутное, волнующее нас". Может быть она узнала "святые таинства", как и светло-голубой змей - сердце, но не может поделиться ими с Жуковским. Они не выразимы.
«Silentium» — философское стихотворение. В стихотворении Тютчева "святые таинства" известны человеку, они в его душе. Ему не надо их угадывать, стремиться к их познанию. Они есть чувства и мечты человека, которыми он любуется:
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи,-
Любуйся ими - и молчи.
Поэт дает наставления читателю: молчи, пытайся сбить людей, стоящих на пути к разгадке твоих таинств, умей управлять своим внутренним миром "таинственно-волшебных дум", своей душой, чтобы для всех это было тайной, потому что, открыв ее, ты, возможно, будешь не понят обществом и чужд тем, кто не считает твое мнение верным. Основная мысль выражена в названии (в пер. с латинского (мертвого языка)- молчание)и несколько раз подчеркивается автором словами: "молчи", "безмолвно":
.../Любуйся ими - и молчи.
.../Питайся ими - и молчи.
.../Внимай их пенью - и молчи!..
Когда перечитываешь стихотворение, чувствуешь глубокое страдание одинокой души поэта, и становится жаль его. Еще одна мысль произведения в том, что человеческое слово бессильно: «Мысль изреченная есть ложь».
Вывод: проанализировав стихотворения В.А.Жуковского "Невыразимое" и Ф.И.Тютчева "Silentium", я подтвердила единую тему: "святые таинства, лишь сердце знает вас".
Вера, ты размышляешь о каждом стихотворении отдельно - никакого сопоставления в твоих размышлениях нет. Нет и аналитического взгляда на прочитанные стихи, ты пытаешься пересказать содержание стихов, а этого не следует делать. Ты даёшь волю своей фантазии, но стихи Жуковского и Тютчева далеки от того, что ты пишешь о них.
ОтветитьУдалить