Погода
вначале была хорошая, тихая. Кричали дрозды, и по соседству в болотах что-то
живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку. Протянул один вальдшнеп, и
выстрел по нем прозвучал в весеннем воздухе раскатисто и весело. Но когда
стемнело в лесу, некстати подул с востока холодный пронизывающий ветер, всё
смолкло. По лужам протянулись ледяные иглы, и стало в лесу неуютно, глухо и
нелюдимо. Запахло зимой.
Иван
Великопольский, студент духовной академии, сын дьячка, возвращаясь с тяги
домой, шел всё время заливным лугом по тропинке. У него закоченели пальцы, и
разгорелось от ветра лицо. Ему казалось, что этот внезапно наступивший холод
нарушил во всем порядок и согласие, что самой природе жутко, и оттого вечерние
потемки сгустились быстрей, чем надо. Кругом было пустынно и как-то особенно
мрачно. Только на вдовьих огородах около реки светился огонь; далеко же кругом
и там, где была деревня, версты за четыре, всё сплошь утопало в холодной
вечерней мгле. Студент вспомнил, что, когда он уходил из дому, его мать, сидя в
сенях на полу, босая, чистила самовар, а отец лежал на печи и кашлял; по случаю
страстной пятницы дома ничего не варили, и мучительно хотелось есть. И теперь,
пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при
Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же
лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска,
такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета, — все эти ужасы были, есть и
будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. И ему не
хотелось домой.
Огороды
назывались вдовьими потому, что их содержали две вдовы, мать и дочь. Костер
горел жарко, с треском, освещая далеко кругом вспаханную землю. Вдова Василиса,
высокая, пухлая старуха в мужском полушубке, стояла возле и в раздумье глядела
на огонь; ее дочь Лукерья, маленькая, рябая, с глуповатым лицом, сидела на
земле и мыла котел и ложки. Очевидно, только что отужинали. Слышались мужские
голоса; это здешние работники на реке поили лошадей.
—
Вот вам и зима пришла назад, — сказал студент, подходя к костру. —
Здравствуйте!
Василиса
вздрогнула, но тотчас же узнала его и улыбнулась приветливо.
—
Не узнала, бог с тобой, — сказала она. — Богатым быть.
Поговорили.
Василиса, женщина бывалая, служившая когда-то у господ в мамках, а потом
няньках, выражалась деликатно, и с лица ее всё время не сходила мягкая,
степенная улыбка; дочь же ее Лукерья, деревенская баба, забитая мужем, только
щурилась на студента и молчала, и выражение у нее было странное, как у
глухонемой.
—
Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр, — сказал студент,
протягивая к огню руки. — Значит, и тогда было холодно. Ах, какая то была
страшная ночь, бабушка! До чрезвычайности унылая, длинная ночь!
Он
посмотрел кругом на потемки, судорожно встряхнул головой и спросил:
—
Небось, была на двенадцати евангелиях?
—
Была, — ответила Василиса.
—
Если помнишь, во время тайной вечери Петр сказал Иисусу: «С тобою я готов и в
темницу, и на смерть». А господь ему на это: «Говорю тебе, Петр, не пропоет
сегодня петел, то есть петух, как ты трижды отречешься, что не знаешь меня».
После вечери Иисус смертельно тосковал в саду и молился, а бедный Петр
истомился душой, ослабел, веки у него отяжелели, и он никак не мог побороть сна.
Спал. Потом, ты слышала, Иуда в ту же ночь поцеловал Иисуса и предал его
мучителям. Его связанного вели к первосвященнику и били, а Петр, изнеможенный,
замученный тоской и тревогой, понимаешь ли, не выспавшийся, предчувствуя, что
вот-вот на земле произойдет что-то ужасное, шел вслед... Он страстно, без
памяти любил Иисуса, и теперь видел издали, как его били...
Лукерья
оставила ложки и устремила неподвижный взгляд на студента.
—
Пришли к первосвященнику, — продолжал он, — Иисуса стали допрашивать, а работники
тем временем развели среди двора огонь, потому что было холодно, и грелись. С
ними около костра стоял Петр и тоже грелся, как вот я теперь. Одна женщина,
увидев его, сказала: «И этот был с Иисусом», то есть, что и его, мол, нужно
вести к допросу. И все работники, что находились около огня, должно быть,
подозрительно и сурово поглядели на него, потому что он смутился и сказал: «Я
не знаю его». Немного погодя опять кто-то узнал в нем одного из учеников Иисуса
и сказал: «И ты из них». Но он опять отрекся. И в третий раз кто-то обратился к
нему: «Да не тебя ли сегодня я видел с ним в саду?» Он третий раз отрекся. И
после этого раза тотчас же запел петух, и Петр, взглянув издали на Иисуса,
вспомнил слова, которые он сказал ему на вечери... Вспомнил, очнулся, пошел со
двора и горько-горько заплакал. В евангелии сказано: «И исшед вон, плакася
горько». Воображаю: тихий-тихий, темный-темный сад, и в тишине едва слышатся
глухие рыдания...
Студент
вздохнул и задумался. Продолжая улыбаться, Василиса вдруг всхлипнула, слезы,
крупные, изобильные, потекли у нее по щекам, и она заслонила рукавом лицо от
огня, как бы стыдясь своих слез, а Лукерья, глядя неподвижно на студента,
покраснела, и выражение у нее стало тяжелым, напряженным, как у человека,
который сдерживает сильную боль.
Работники
возвращались с реки, и один из них верхом на лошади был уже близко, и свет от
костра дрожал на нем. Студент пожелал вдовам спокойной ночи и пошел дальше. И
опять наступили потемки, и стали зябнуть руки. Дул жестокий ветер, в самом деле
возвращалась зима, и не было похоже, что послезавтра Пасха.
Теперь
студент думал о Василисе: если она заплакала, то, значит, всё, происходившее в
ту страшную ночь с Петром, имеет к ней какое-то отношение...
Он
оглянулся. Одинокий огонь спокойно мигал в темноте, и возле него уже не было
видно людей. Студент опять подумал, что если Василиса заплакала, а ее дочь
смутилась, то, очевидно, то, о чем он только что рассказывал, что происходило
девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему — к обеим женщинам и,
вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям. Если старуха
заплакала, то не потому, что он умеет трогательно рассказывать, а потому, что
Петр ей близок, и потому, что она всем своим существом заинтересована в том,
что происходило в душе Петра.
И
радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы
перевести дух. Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью
событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел
оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой.
А
когда он переправлялся на пароме через реку и потом, поднимаясь на гору, глядел
на свою родную деревню и на запад, где узкою полосой светилась холодная
багровая заря, то думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую
жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего
дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на
земле; и чувство молодости, здоровья, силы, — ему было только 22 года, — и
невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья
овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и
полной высокого смысла.

Комментариев нет:
Отправить комментарий