Первая глава «Евгения Онегина»: введение в роман

Исследовательская работа ученика 10-1  класса Второй Санкт-Петербургской Гимназии
Игнатьева Михаила

               Тема данной исследовательской работы – «Первая глава «Евгения Онегина»: введение в роман».

            Объектом исследования является отдельное издание в 1825 г. первой главы «Евгения Онегина» во всем объеме ее текста.

            Предмет исследования – обрамление повествовательной части первой главы прозаическими и стихотворным текстами.

            При отборе материала необходимо было рассмотреть предисловие, стихотворение «Разговор книгопродавца с поэтом», эпиграф и примечания, которые составляют единое целое с повествовательной частью главы.

            Помимо текстов материалом исследования послужили черновики, беловые рукописи, варианты печатного текста романа и письма А.С. Пушкина, а также статьи, комментарии и исследования различных специалистов.

            Цель данной исследовательской работы – определить, в чем заключалась та роль, которую Пушкин отводил  отдельному изданию первой главы во всем объеме ее теста.

            Работа должна доказать основную гипотезу: текст первой главы во всем ее объеме вводит жанровые особенности романа и подготавливает читателя к восприятию их.

            Основные задачи исследования: сравнить разные варианты текстов и комментарии к ним, проанализировать их  роль и значение, проследить, как влияли на восприятие повествовательной части первой главы

- предисловие,

- «Разговор книгопродавца с поэтом»,

- эпиграф,

- примечания.

            В данной работе были использованы следующие теоретические методы исследования: анализ (проанализированы все компоненты текста первой главы), сравнение (проводится сравнение различных текстов, являющихся предметом исследования).

            Работа состоит из 3-х частей: Вступления, Основной части и Заключения. Основная часть делится на 7 параграфов. В конце работы помещены ссылки и библиография.

                      Основная часть

Роль отдельного издания первой главы романа

Пушкин придавал особое значение первой главе «Евгения Онегина». В письме А.А.Бестужеву от 25 марта 1825 г., когда первая глава уже вышла в свет, он назвал ее «быстрым введением» (X, 131). Тут же он приписал: « (…) я им очень доволен (что очень редко со мною случается)»¹ (X, 131). Отнюдь не случайно, что поэт переиздал² первую главу весной 1829 г., как бы напомнив о ней читателю перед изданием седьмой главы в 1830 г. Прошло уже два года с момента напечатания предыдущей, шестой, главы (1828 г.), читатель мог подзабыть о неких важных для Пушкина художественных особенностях романа, и он, видимо, счел необходимым, так сказать, освежить память читателя, предложив ему снова первую главу.

              Какую же художественную задачу Пушкин хотел решить в первой главе «Евгения Онегина»? Ответить на этот вопрос мы и попытаемся в нашей работе.

              Сразу же подчеркнем, что мы будем рассматривать весь объем текста первой главы, который не сводится только к его повествовательной части, пусть и основной. В сложное построение текста входят также прозаические компоненты и отдельное стихотворение. Приблизительно в таком виде первая глава была задумана Пушкиным в процессе работы над ней и именно в таком виде напечатана в 1825 г.³

 

Параграф 1. Структура всего объема текста I главы

              После заглавия: «Евгений Онегин, роман в стихах. Сочинение Александра Пушкина»⁴ – шло предисловие.

             Далее следовал «Разговор книгопродавца с поэтом»: стихотворение, написанное Пушкиным в 1824 г. и, возможно, предназначенное для того, чтобы быть  здесь впервые напечатанным.

              За стихотворением располагался эпиграф, написанный по-французски⁵, который поэт предпослал основной части главы.

              После эпиграфа начинались стихи: собственно повествование.

              Но и этим текст первой главы не исчерпывался: после LX, последней, строфы шли примечания, своего рода прозаический комментарий к стихам.

              Таким образом, перед читателем оказывалась сложная  структура текста, компоненты которой – проза и стихи – соотносились друг с другом.

              Такая структура текста несла вполне определенную смысловую нагрузку. В этом убеждает кропотливая работа Пушкина над предисловием и примечаниями, которая нашла отражение в черновых материалах.

Параграф 2. Предисловие и примечания. Образ рассказчика

Часть I. Предисловие и примечания в черновой редакции

1. Предисловие. Издатель и автор

В черновых материалах мы находим свидетельство того, что на ранней стадии работы над первой главой Пушкин хотел написать предисловие от имени вымышленного издателя. Ему были приданы черты профессионала, поднаторевшего в своем деле. Он, заявляя о своей беспристрастности по отношению к произведению автора, в то же время был предупредителен к «благоразумному читателю» и критикам, заранее соглашаясь с их возможной точкой зрения на «недостаток плана» рекомендуемой главы романа и осуждением «характера главного лица – напоминающего Чильд Harold’а⁶  и некоторых строф, писанных в утомительном роде молодых элегий, в коих чувство уныния поглотило все прочие» (VI, 527). Одновременно издатель брал под защиту автора: он выражал желание «ободрить» его и предлагал читателям первую главу романа, где «найдут они под легким покрывалом сатирической веселости наблюдения верные и занимательные» (VI, 528).

2. Примечания. Издатель и автор

Такое «расположение» издателя к автору сказывалось на характере и на тоне примечаний: их авторство принадлежало издателю.⁷   Примечания содержат разъяснения, уточнения, поправки и даже извинения в адрес читателей.

            Вот издатель поправляет автора, в то же время привлекая внимание к допущенной поэтической вольности: к строке «Бренчат кавалергарда шпоры (…)» (V, XXVIII, 22) следует поправка: «Неточность.- На балах кавалергардские офицеры являются также как и прочие гости в виц мундире в башмаках. Замечание основательное, но в шпорах есть нечто поэтическое»⁸ (VI, 528). Или в связи со строкой «Но вреден север для меня» (V, II, 10) кратко сообщает: «Писано в Бессарабии» (VI, 529), нейтрализуя возможность намека на ссылку и сводя дело к путешествию автора по стране.

            Извинительный оттенок принимает комментарий к строфе XLII, в которой не без язвительности говорилось о светской болтовне «причудниц большого света»:

                                                     Хоть, может быть, иная дама

                                                     Толкует Сея и Бентама,

                                                     Но вообще их разговор

                                                     Несносный, хоть невинный вздор (…) (V, XLII, 27).

            Издатель не приминул расшаркнуться: «Очевидно вся сия ироническая строфа ничто иное как тонкая похвала прекрасным нашим соотечественницам. Они соединяют строгую чистоту нравов с этой просвещенной любезностью которая так поразила Г-жу де Сталь» (VI, 529).

             Особый интерес вызывает своеобразный комментарий к строфам XLVII и XLVIII, в которых содержалось описание автора и героя, стоящих на гранитной набережной Невы в белую ночь.

             К первым трем стихам XLVII строфы:

                                                    Как часто летнею порою,

                                                    Когда прозрачно и светло

                                                    Ночное небо над Невою (…) (V, XLVII, 29)⁹ -    

издатель в качестве комментария присоединил отрывок из идиллии Н.И.Гнедича «Рыбаки» с характерным вступлением: «Кто не вспомнит блистательное описание Петербургской ночи в идиллии Гнедича» (VI, 529):

                                             Вот ночь; но не меркнут златистые полосы облак. (…)

                                             Сияньем бессумрачным небо ночное сияет,

                                             И пурпур заката сливается с златом востока:

                                             Как будто денница за вечером следом выводит

                                             Румяное утро. – Была то година златая,

                                             Как летние дни похищают владычество ночи (…) (V, 193)

Издатель явно противопоставлял (не в пользу автора) простому предметному слову «высокую» лексику и перифрастичность описания Гнедича.¹⁰

Четверостишие поэта-сентименталиста М.Н.Муравьева:

                                                     Въявь богиню благосклонну

                                                     Зрит восторженный пиит,

                                                     Что проводит ночь бессонну,

                                                     Опершися на гранит (V, 194),

помещенное в другом примечании, приводится издателем уже без всяких пояснений, настолько оно выделяется своим слогом на фоне четырех стихов автора:

                                                    С душою, полной сожалений,

                                                    И опершися на гранит.

                                                    Стоял задумчиво Евгений,

                                                    Как описал себя пиит (V, 31-32).

Разумеется, за всеми этими замечаниями издателя и в предисловии, и в комментариях скрывалась тщательно завуалированная ирония Пушкина, направленная в адрес читателей и критиков с устоявшимися художественными вкусами.

            Осторожные и примирительные высказывания в предисловии и примечаниях должны были, по мысли Пушкина, оттенить, а  где-то и скрыть авторскую иронию, пронизывавшую всю повествовательную часть первой главы.

Однако такое художественное решение таило в себе опасность. В сознании читателя автор неминуемо отождествлялся с самим Пушкиным, в то время как в повествовательной части первой главы автор перестал быть той «фикцией «рассказчика»,¹¹ какой он был еще недавно в поэме «Руслан и Людмила». Он начинал занимать доминирующее положение: напрямую высказаться герою он предоставил возможность только в первой строфе,¹²  а в остальных (их можно приблизительно разделить пополам) рассказывает предысторию героя, немного строф посвящает своему знакомству с ним и … говорит о самом себе.¹³

                                                                         

Часть II. Роль автора. Образ рассказчика.

В литературе о творчестве Пушкина отмечался тот факт, что повествователь в «Евгении Онегине» становится полноправным персонажем романа, обретая, так сказать, плоть и кровь. Процитируем Г.А. Гуковского, который много места отвел анализу роли автора в «Евгении Онегине»: «Третьим, а пожалуй, и самым центральным образом, проведенным через весь роман и объединяющим весь его текст, является образ самого поэта, автора. Его раскрытию посвящены все так называемые «лирические отступления» романа. Автор неотступно присутствует при всех сценах романа, комментирует их, дает свои пояснения, суждения, оценки, Он присутствует не только как автор, литературно существующий во всяком романе, а именно как персонаж, свидетель, отчасти даже участник событий и историограф всего происходящего».¹⁴

              Со всем тут можно согласиться: достаточно вспомнить, что герой – «приятель» (V, II, 10) автора-рассказчика. Вызывает возражение лишь утверждение, что в рассказчике Пушкин изобразил самого себя.

1. Первая глава романа. Различия между рассказчиком и Пушкиным

Пушкин, создавая образ рассказчика, конечно, наделял его некоторыми подробностями своей биографии, какими-то моментами своего умонастроения.

Но, конкретизируя образ, он осуществлял из всего этого отбор, меняя акценты, внося новые черты в душевный склад рассказчика. На страницах первой главы возникает индивидуализированный образ человека созерцательного типа, поэта,  который жив воспоминаниями о безмятежной жизни на лоне природы, о связанном с ней творческом вдохновении, о творчестве, самодостаточном и не нуждающемся в признании извне.

LV строфа знакомила читателя с подобными размышлениями рассказчика:

                                                       Я был рожден для жизни мирной,

                                                       Для деревенской тишины:

                                                       В глуши звучнее голос лирный,

                                                       Живее творческие сны. (…)

                                                      Я каждым утром пробужден

                                                      Для сладкой неги и свободы:

                                                      Читаю мало, долго сплю,

                                                       Летучей славы не ловлю.

                                                       Не так ли я в былые годы

                                                       Провел в бездействии, в тени

                                                       Мои счастливейшие дни? (V, LV, 33)

Достаточно прочитать письма Пушкина 1821-1826 гг., чтобы понять, насколько «праздность» (V, LVI, 33)  и идиллическая деревенская жизнь рассказчика мало соответствовала действительным настроениям поэта тех лет.¹⁵

             Еще более убедительный пример - LVIII строфа. В ней рассказчик как бы дает читателю возможность заглянуть в свою творческую лабораторию: никогда, признается он, любовь не шла рука об руку с его музой.

                                                   Любви безумную тревогу

                                                   Я безотрадно испытал.

                                                   Блажен, кто с нею сочетал

                                                   Горячку рифм: он тем удвоил

                                                   Поэзии священный бред,

                                                   Петрарке шествуя вослед,

                                                   А муки сердца успокоил,

                                                   Поймал и славу между тем;

                                                   Но я, любя, был глуп и нем (V, LVIII, 34),(курсив наш -М.И.).

И далее – в начале следующей строфы:

                                                   Прошла любовь, явилась муза,

                                                   И прояснился темный ум (V, LIX).

           Напротив, любовная лирика Пушкина, как правило, рождалась одновременно с его глубокими душевными переживаниями, творческий порыв совпадал с сильным чувством, испытываемым поэтом. Да Пушкин и не делал из этого секрета. Он писал (А.А.Бестужеву 29 июля 1824 г.): « (…) мне случилось когда-то быть влюблену без памяти. Я обыкновенно в таком случае пишу элегии (…)» (X, 94),(курсив наш – М.И.).

Таким образом, очевидно, что Пушкин в первой главе романа хотел дистанцироваться от рассказчика.¹⁶ Читатель должен был получить об этом недвусмысленное указание. Издавая в 1825 г. первую главу, Пушкин вносит существенные поправки в структуру текста.

Часть III. Изменения в предисловии и примечаниях.

1. Предисловие. «Исчезновение» издателя

Иной вид принимает предисловие: из него исчезает слово «издатель» и оно соответственно сокращается в то его части, где издатель излагал свой взгляд на «достоинства» первой главы и почтительно говорил о «блюстительнице нравов» - «цензуре» (VI, 528). Тон предисловия становился в этом смысле нейтральнее, зато в некоторых местах отчетливей стала звучать ирония. Особенно, когда речь шла о «дальновидных» критиках, которые несомненно заметят «недостатки плана» («Всякий волен судить о плане целого романа, прочитав первую главу оного» (V, 509) и осудят «антипоэтический характер главного лица» (V, 509).

2. Примечания. «Сочинитель» (Пушкин)  и рассказчик

Самые разительные перемены Пушкин производит в примечаниях.¹⁷

            Исключается примечание о «шпорах кавалергарда», в котором, как уже говорилось, издатель слегка журил за неточность автора стихов. Зато включаются четыре примечания с пометой «Соч.» (V, сс.510-514), то есть «Сочинитель», тем самым прямо отсылая читателя к заглавию «Сочинение Александра Пушкина» (курсив наш – М.И.). Получалось, что Пушкин зачем-то отделяет себя от рассказчика первой главы романа.

Совсем не случайно Пушкин так расположил эти четыре примечания среди других (в начале, середине и конце главы – соответственно к VIII, XXVII, XXX и L строфам), чтобы они бросали, так сказать, отсвет пушкинского авторства и на остальные примечания.¹⁸

          

           В издании 1825 г. XXX строфа первой главы заканчивалась стихом: «Они смущают сердце мне» (VI, 644) (курсив наш – М.И.). В черновой редакции было слово «тревожит» (VI, 239), что соответствовало нормам русского языка. В беловой же  рукописи появляется слово «смущает» (VI, 544), что превращает всю фразу в кальку с французского. (Французский глагол troubler имеет в переводе несколько значений: 1) «смущать», 2) «тревожить». Пушкин намеренно использует первое значение, чтобы иметь возможность «прокомментировать» его.) «Сочинитель» (Пушкин) в примечании к этой строке указывает: автор романа (рассказчик) допустил «непростительный галлицизм» (VI, 644).

          У читателя возникало впечатление, что рассказчик существует сам по себе, независимо от Пушкина. 

            

            Не в первый раз «Сочинитель» привлекал внимание читателя к вольному обращению рассказчика с нормами русского языка.

            В XXVI строфе рассказчик «винился» в чрезмерном употреблении им иноязычных слов, хотя и ссылался на прежние времена, когда он «заглядывал» в «Академический словарь» (V, XXVI, 20). В примечании к строфе «Сочинитель» даже усилил эту ноту «раскаяния»: «Нельзя не пожалеть, что наши писатели слишком редко справляются со словарем Российской Академии. Он останется вечным памятником попечительной воли Екатерины и просвещенного труда наследников Ломоносова, строгих и верных опекунов языка отечественного» (V, 512).

             Особый интерес вызывает примечание к стиху «Под небом Африки моей (…)» (V,L, 31). «Сочинитель» приводит родословную рассказчика: «Автор со стороны матери, происхождения африканского. Его прадед Абрам Петрович Аннибал на 8 году своего возраста был похищен с берегов Африки (…)» и заканчивает ее словами: «В России, где память замечательных людей скоро исчезает, по причине недостатка исторических записок, странная жизнь Аннибала известна только по семейственным преданиям. Мы со временем надеемся издать полную его биографию» (V, 513-514), (курсив наш – М.И.). Можно подумать, что «Сочинитель» (Пушкин) говорит о себе в третьем лице. Однако, слово «автор» (то есть рассказчик) в начале примечания и обобщенное «мы»  (то есть «Сочинитель») явно соотнесены и противопоставлены, чего, видимо, и добивался Пушкин.¹⁹

3. Рассказчик – автор романа

           Таким образом, мы видим, что художественная задача, которую решал Пушкин, внося эти изменения, сводилась к проблеме взаимоотношения автора (Пушкина) и рассказчика. В результате переработки предисловия и примечаний между «Сочинителем» и рассказчиком возникал диалог. Один высказывал свое мнение, другой отвечал ему, то раздвигая рамки темы, то углубляя ее, то оспаривая собеседника, но все это не изменяя тона доброжелательности. Этим «Сочинитель» косвенно выражал поддержку рассказчику как автору первой главы «Евгения Онегина» и  в какой-то степени гарантировал защиту от нападок критики, заранее отводя или ослабляя удар.

             Рассказчик зажил собственной жизнью как создатель романа, вольный творить по законам, которые он сам себе предписывает.

             Уже в первой главе рассказчик приучал читателя к прихотливой манере своего повествования. Ожидания читателя, основывавшиеся на хорошо знакомых повествовательных ходах, сплошь и рядом не оправдывались.

            Он видел, с какой бесцеремонностью  рассказчик обращается со своим героем.

            Вот Онегин приехал на бал:

                                            (…) Взлетел по мраморным ступеням,

                                                   Расправил волоса рукой,

                                                   Вошел. Полна народу зала (…) (V, XXVIII, 21-22)

Читатель ожидает рассказа о том, как герой окунется в вихрь музыки и танцев, однако следующие шесть строф заняты воспоминаниями рассказчика о его балах, его молодости, любви, разочарованиях. И вдруг рассказчик, словно очнувшись, спохватывается:

                                                 Что ж мой Евгений? Полусонный

                                                 В постелю с бала едет он (…) (V, XXXV, 25).

В черновой редакции еще резче было подчеркнуто это внезапное возвращение к герою, как будто герой, попав на бал, канул в небытие: «Где ж мой Евгений?» (VI, 242).

            Подстать приведенному примеру и начало VIII строфы, где рассказчик после пяти строф, отведенных описанию воспитания и образования героя, роняет (не без вызова читателю) мимоходом:

                                                Всего, что знал еще Евгений,

                                               Пересказать мне недосуг (…) (V, VIII, 12),(курсив наш – М.И.).

             Или XXXVIII строфа, в ткань повествования которой впервые вплетается мотив глубокой разочарованности героя:

                                                     Недуг, которого причину

                                                    Давно бы отыскать пора,

                                                    Подобный английскому сплину,

                                                    Короче: русская хандра

                                                    Им овладела понемногу (…) (V, XXXVIII, 26).

Рассказчик не объяснял причин таких перемен в душевном состоянии героя: далее шел пропуск следующих трех строф. А XLII строфа начинала рассказ о последствиях его душевной опустошенности.

             Нарушения сюжетной последовательности, скороговорка рассказчика²⁰, пропуск строф²¹– все это указывало на то, что Пушкин ищет новые формы повествования и самостоятельный рассказчик нужен был ему для этой цели.²²

                                                                       

Параграф 3. Предисловие – о «неоконченности» «Евгения Онегина»

            В самом начале предисловия читателя ожидало необычное уведомление: «Вот начало большого стихотворения, которое, вероятно, не будет окончено» (VI, 638)(курсив наш – М.И.). Сообщение звучало двусмысленно: его можно было понять, как намерение автора в какой-то момент прекратить работу над романом. Однако здесь можно было увидеть и предупреждение в адрес критиков и читателей о том, что привычного для них завершения романа может и не быть.

            В литературе о «Евгении Онегине» сложилось общее для всех исследователей убеждение, что роман не имеет конца. Однако среди них нет единого мнения о причинах столь необычного художественного явления. Многообразие приводимых нами ниже точек зрения свидетельствует, что незавершенность романа по-прежнему остается актуальной проблемой для современных исследователей.

             К парадоксальному выводу пришел в свое время Ю.Н.Тынянов. Отталкиваясь от пушкинского определения «Евгения Онегина» - «свободный роман» (V, L, 191) – он писал: «Внесюжетная «свобода» романа подчеркнута его концом. Роман как начат, так и окончен внезапно. Прощание с Онегиным дано на напряженном фабульном моменте. Но и последняя глава (1832) и первое полное издание «Евгения Онегина» (1833) кончалось «отрывками из путешествия Евгения Онегина», которые и являются, таким образом, подлинным концом Онегина, подчеркивающим его «бесконечность».²³

              Г.А.Гуковский видел причину ого, что «роман оказался свернутым» в «цензурных и политических опасениях Пушкина».²⁴

             Соображения философско-исторического характера приводил в качестве объяснения Г.П.Макогоненко: «Роман без конца был предопределен самой жизнью, ибо развязка событий не была еще дана историей».²⁵

            Считая, что в романе «перед читателем предстают именно типы, а не характеры в точном значении этого слова» Е.А.Маймин  полагал, что фабула в романе была умышленно ослаблена и поэтому «фабульный узел Пушкиным намеренно не развязывается».²⁶

             Ю.М.Лотман предложил взглянуть на текст «Евгения Онегина» как на противоречивое художественное единство: мир литературных условностей в романе был противопоставлен миру не сводимой к жестким нормам и правилам реальной жизни. Поэтому, по мысли исследователя, Пушкин смотрел на свой роман не как на «завершенный текст – «теорию жизни человеческой», а как произвольно вырезанный кусок произвольно выбранной жизни. С этим связано подчеркнутое отсутствие в «Онегине» «начала» и «конца» в литературном смысле этих понятий».²⁷

              Обозначенная Пушкиным в предисловии одна из главных особенностей «Евгения Онегина» - «неоконченность» романа²⁷ – вызвала непонимание критики и недоумение читателей. Роман не приводил героев к традиционному разрешению их судеб, более того. Последние страницы романа отданы рассказчику, в заключительной строке романа звучит его голос: «Итак, я жил тогда в Одессе…» (V, 208)

Параграф 4.  Предисловие – о жанровом своеобразии «Евгения Онегина»

             Пушкин сделал предисловие очень емким. Он не ограничился указанием на жанровую особенность «Евгения Онегина». В первой же строке ставился вопрос вообще о жанре романа: «Вот начало большого стихотворения (…)» (VI, 638),(курсив наш – М.И.). Двумя строчками выше находилось заглавие: «Евгений Онегин, роман в стихах» (VI, 638), (курсив наш – М.И.). Читателю предлагалось выбирать между тем или другим жанром или теряться в догадках.

             Отказ Пушкина в 1825 г. точно определить жанр «Евгения Онегина» не случаен.²⁸ До этого на протяжении почти двух лет он причисляет «Евгения Онегина» ко вполне определенному типу литературного произведения.

             На самой ранней стадией работы над первой главой (май 1823) Пушкин, о чем свидетельствуют черновики, называет «Евгения Онегина» «поэмой» (VI, 215), (курсив наш – М.И.). В черновых материалах предисловия употребляется одно и тоже название: «вот начало поэмы», «новая поэма», «первая песнь поэмы» (VI, 527). В письмах поэта тех лет также упоминается: «новая поэма» (А.А. Дельвигу от 16 ноября 1823 г. – X, 71), «поэма» (А.А. Бестужеву от 8 февраля 1824 г. – X, 82) и даже «романтическая поэма» (В.К. Кюхельбекеру (?), весна 1824 – X, 86 – 87).

             Более того, когда первая глава уже вышла в свет, поэт напечатал в «Северных Цветах» более десяти строф из второй главы под заголовком: «Отрывки из второй песни Евгения Онегина, поэмы А.Пушкина» (VI, 642), (курсив наш – М.И.).

1. Художественный опыт поэмы «Руслан и Людмила»

          Такое настойчивое желание Пушкина отнести свое новое произведение ко вполне конкретному жанру – поэмы – можно объяснить еще свежим впечатлением от своей творческой удачи – поэмы «Руслан и Людмила». Именно она представлена в предисловии в качестве своего рода «визитной карточки» творчества поэта (V, 509).

           В отличие от романтических, «южных», поэм («Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан»), в которых голос автора сливается с голосом героя,²⁹ в «Руслане и Людмиле» слово рассказчика свободно, оно отделено от слова героя. Диапазон его интонационного употребления широк: от лирического и сочувственного к героям до насмешливого и иронического. Внезапные, никак не мотивированные переходы от одного героя к другому; лишь косвенно связанные с повествованием отступления; частые полусерьезные обращения автора к читателю – все это придавало поэме вид необычный, нарушающий литературные каноны.³⁰

             Этот свой художественный опыт относительной независимости рассказчика от сюжета, его вольное существование в тексте Пушкин использовал уже в первой главе «Евгения Онегина».

2. Влияние поэмы Байрона «Дон Жуан». «Отступления»

            Однако, отмечая художественную новизну «романа в стихах», Пушкин имел ввиду не только «Руслана и Людмилу». К весне 1824 г. были напечатаны шестнадцать «песен» поэмы Байрона «Дон-Жуан». Высокая оценка Пушкина «Дон-Жуана» засвидетельствована в его письмах. В ноябре 1825 г., когда поэт заканчивал четвертую главу «Евгения Онегина», он пишет П.А.Вяземскому: «Что за чудо «Дон Жуан»! я знаю только пять первых песен; прочитав первые две, я сказал тотчас Раевскому, что это Chefd’oeuvre Байрона, и очень обрадовался, после увидя, что Walter Scott моего мнения» (X, 190).

           Две первые песни «Дон-Жуана» вышли вместе летом 1819 г., третья, четвертая и пятая – летом 1821 г. Пушкин познакомился с ними в Кишиневе или Одессе. Во всяком случае, когда работа над первой и второй главами «Евгения Онегина» была закончена, он уже знал, видимо, все пять песен «Дон-Жуана» и находил с ним некоторое сходство своего «романа в стихах»: «Вроде Дон-Жуана (…)» (П.А.Вяземскому от 4 ноября 1823 г. – X, 70).

             В неоконченном и не печатавшемся при жизни Пушкина «Опровержении на критики» поэт не скрывал, что именно его привлекало в поэме Байрона в первую очередь: «Пропущенные строфы подавали неоднократно повод к порицанию. Что есть строфы в «Евгении Онегине, которые я не мог или не хотел напечатать, этому дивиться нечего. Но, будучи выпущены, они прерывали связь рассказа, и поэтому означается место, где быть им надлежало (…) Смиренно сознаюсь также, что в «Дон Жуане» есть 2 выпущенные строфы» (VII, 176). Пушкин, таким образом, придает пропуску строф структурно-композиционный смысл³¹ и ссылается на пример «Дон-Жуана».

              Внимание Пушкина могли привлечь и другие художественные особенности повествовательной манеры Байрона в «Дон-Жуане», не в последнюю очередь – несвязанность рассказчика сюжетом.

            Уже в первой главе «Евгения Онегина» рассказчик то и дело прерывает рассказ о себе или свои размышления, чтобы как ни в чем не бывало возвратиться к герою:

                                                  (…) Хоть и заглядывал я встарь

                             В Академический словарь (V,XXVI, 21).

                                                 У  нас теперь не то в предмете:

                                                 Мы лучше поспешим на бал,

                                                 Куда стремглав в ямской карете

            Уж мой Онегин поскакал (V, XXVII, 21),

Или:

    Но полно прославлять надменных

                                                   Болтливой лирою своей;

                                                   Они не стоят ни страстей,

                                                   Ни песен, ими вдохновенных:

                                                   Слова и взор волшебниц сих

                             Обманчивы… как ножки их (V, XXXIV, 24-25).

   Что ж мой Онегин? Полусонный

                        В постелю с бала едет он (…) (V, XXXV, 25).                                                                                                      

Так же ведет себя рассказчик и в других главах романа:

                                                   Пугаю стадо диких уток:

    Вняв пенью сладкозвучных строф,

          Они слетают с берегов (V, XXXV, 91).

А что ж Онегин? Кстати, братья!

                                    Терпенья вашего прошу (…) (V, XXXVI/XXXVII, 91).

Рассказчик Байрона столь же затейлив:

                               (…) Я очень рад,

  Что вам, миледи Дафна, интересно,

Чтоб я измерил вас, поскольку вы

                  Слывете совершенством синевы! (4, 112, 179)

  Но возвращаюсь к нашему рассказу.

     В Константинополь пленников привез

                      Корабль, согласно данному приказу (4, 113, 179).

/But to the narrative: - The vessel bound

    Но к рассказу: корабль, направлявшийся

With slaves to sell off in the capital (…)

С рабами для продажи в столицу (…)/

           Рассказчик и у Пушкина, и у Байрона может в конце главы (или «песни») заявить читателю, что он (как бы напоминая о литературной условности происходящих событий) прерывает рассказ, но обязательно возобновит его:

У Пушкина:

                                              Но следствия нежданной встречи

                                              Сегодня, милые друзья,

                                              Пересказать не в силах я;

                                              Мне должно после долгой речи

                                              И погулять  и отдохнуть:

   Докончу после как-нибудь (V, XVI, 77).

Или:

                                             (…) «Что-то с Ольгой стало? (…)

                                             Где этот пасмурный чудак,

                                              Убийца юного поэта?»

                                              Со временем отчет я вам

   Подробно обо всем отдам, (V, XLII,137)

                                             Но не теперь. Хоть я сердечно

                                            Люблю героя моего,

                                            Хоть возвращусь к нему, конечно,

Но мне теперь не до него (V, XLIII, 137)

У Байрона:

                                            Но позже все подробно расскажу я,

                                            Все приключенья точно передам,

                                            Пока – перо на время отложу я:

                                            Глава длинна, я понимаю сам (4, 117, 180).

/All this must be reserved for further song:

    Все это прибережем для следующей песни

                                           Also our hero`s lot howe`er unpleasant

                                          А также (рассказ) о судьбе нашего героя, какой бы она ни была,

(Because this Canto has become too long),

            (Поскольку эта Песнь уж слишком затянулась)

            Must be postponed discreetly for the present; (…)

                  Пока что следует отложить из благоразумия (…)/

            Непринужденный разговор рассказчика с читателем как у Пушкина, так и у Байрона мог привести читателя в недоумение, когда, например, рассказчик ставил под сомнение ту роль, которую сам же себе отводил в повествовании. Так, полушутливо-полусерьезно он говорил о необязательности отступлений в «Евгении Онегине»:

                                            В начале моего романа

                                            (Смотрите первую тетрадь)

                                           Хотелось вроде мне Альбана

                                           Бал петербургский описать;

                                           Но, развлечен пустым мечтаньем,

                                          Я занялся воспоминаньем

                                          О ножках мне знакомых дам. (…)

                                          С изменой юности моей

                                          Пора мне сделаться умней,

                                          В делах и в слоге поправляться,

                                          И эту пятую тетрадь

                                          От отступлений очищать (V, XL, 116117).

         Такое же отношение рассказчика к своим отступлениям встречаем в «Дон-Жуане»:

                                         Я грешен лишь обильем отступлений,

                                       

                                         А мне пора приняться за рассказ:

                                         Такому водопаду рассуждений

                                        Читатель возмущается не раз (…) (3, 96, 146).

                                       / But let me to my story: I must own

                                      Но позвольте мне вернуться к моему рассказу: должен признаться,

                                       If I have and fault, it is digression –

               Если у меня есть недостатки, так это отступления -

                                       Leaving my people to proceed alone,

                                      Предоставляю моим героям следовать далее одним,

                                      While I soliloquize beyond expression (…)

                                      Пока я втайне беседую сам с собою (…)/

               Такие примеры близких композиционных решений в текстах «Евгения Онегина» и «Дон-Жуана» можно было бы умножить.

                                                                     

Параграф 5. «Разговор книгопродавца с поэтом»

1. Образ поэта в стихотворении

                   После предисловия Пушкин поместил стихотворение «Разговор книгопродавца с поэтом» (далее просто – «Разговор»).

«Разговор» выглядит как диалог, но так определить его было бы не совсем правильно. Это скорее монолог поэта, перебиваемый репликами книгопродавца, которые тот подает не без скрытой иронии.

               По мере того, как поэт в своем монологе обращался ко все новым темам, все отчетливее проступало чувство разочарования, владевшее им. В монологе читатель мог увидеть знакомые ему приметы романтического умонастроения. Соответственно стилистически окрашенные, они выражались в элегических размышлениях о «завялой душе» (II,196) и намеках на потаенную любовь; воспоминаниях о незамутненных источниках поэтического творчества:

                                                      Я время то воспоминал,

 Когда, надеждами богатый,

Поэт беспечный, я писал,

       Из вдохновенья, не из платы.

    Я видел вновь приюты скал

  И темный кров уединенья,

  Где я на пир воображенья,

                  Бывало, музу призывал (II, 191-192).

            Это могла быть гневная тирада, направленная в адрес тех, кому поэт ранее посвящал плоды своих вдохновений:

Мне стыдно идолов моих.

             К чему, несчастный, я стремился?

   Пред кем унизил гордый ум?

  Кого восторгом чистых дум

                   Боготворить не устыдился?³³ (II, 195)

Или резкая противопоставленность себя самого людям и миру: «Я всем чужой» (II, 195),

а также:

                                                      (…) Теперь в глуши

                        Безмолвно жизнь моя несется (…) (II, 194).

             В конце стихотворения участники диалога как бы меняются местами: поэт становится кратким и отрывистым, он готов предпочесть «свободу» (II, 196) лире; напротив, книгопродавец разражается многословной примирительной речью. Дух времени, которым она проникнута, наложил отпечаток на ее стиль. В ней мирно уживается стилистически разнородная лексика – «высокая» и разговорная, и первая даже преобладает:

Внемлите истине полезной:

                  Наш век – торгаш; в сей век железный

                                                      Без денег и свободы нет.

                                                      Что слава? – Яркая заплата

                                                      На ветхом рубище певца.

   Нам нужно злата, злата, злата:

                                                     Копите злато до конца!

      Предвижу ваше возраженье;

      Но вас я знаю, господа:

      Вам ваше дорого творенье,

     Пока на пламени труда

                  Кипит, бурлит воображенье (…) (II, 197)

           Главная мысль речи выражена в афористической форме:

       Не продается вдохновенье,

                  Но можно рукопись продать³⁴ (II, 197).

Мысль эта не встречает возражения поэта, но в его словах звучит горькая ирония: «Вы совершенно правы» (II, 197). Поэту чужд новый кумир «века-торгаша», и книгопродавец об этом знает («Предвижу ваше возраженье (…)»).

         Таким он, уже не восторженным, мечтательным поэтом-романтиком, а ироничным созерцателем меняющейся жизни и проницательным наблюдателем наступающего нового порядка, появляется в первой главе «Евгения Онегина».

2. От поэта в стихотворении к рассказчику в первой главе «Евгения Онегина»

          Размышления поэта «Разговора» (иногда буквально дословно) о славе, мечтательной любви, свободе, творчестве переходят к рассказчику. Мотив разочарования приглушен (самоопределения рассказчика: «взор унылый», «веселья зритель равнодушный» (VI, XIX, 12) – высказаны предположительно; в них рассказчик не совсем уверен, он вопрошает о них самого себя).

            Рассказчик, как и поэт «Разговора», полон воспоминаний о тех «счастливейших днях» (VI, LV, 28) уединения, которые служили расцвету его поэтического дарования. Об этом они говорят почти одними и теми же словами.

Поэт:

                      Там слаще голос мой звучал (…) (II, 192).

Рассказчик:

                                В глуши звучнее голос лирный (…) (V, LV, 33).

          

          Но если поэту, чтобы выразить мысль о творческой природе воображенья, требуется четверостишие и перифраз:

     Там доле яркие виденья,

     С неизъяснимою красой,

 

   Вились, летали надо мной

            В часы ночного вдохновенья (II, 192),

то рассказчику нужна только одна строка и простая метафора:

    В глуши (…)

      Живее творческие сны (V, LV, 33).

           Разумеется, рассказчик не копия поэта «Разговора». Он спокойнее, уравновешеннее в суждениях. Его сентенциям свойственна оригинальная глубоко выстраданная мысль.

           Так, в выпущенной в печатном тексте IX строфе беловой рукописи рассказчик предавался печальным раздумьям об искаженном характере естественных чувств в современном человеке:

 Нас пыл сердечный рано мучит.

   Очаровательный обман,

   Любви нас не природа учит

   А Сталь или Шатобриан.

Мы алчем жизнь узнать заранее,

   Мы узнаем ее в романе

   Мы всё узнаем, между тем

   Не насладились мы ни чем –

   Природы глас предупреждая

  Мы только счастию вредим

  И поздно, поздно вслед за ним

   Летит горячность молодая (VI, 546).

Эта строфа должна была предварять ироническое описание тех последствий, к которым героя привело изучение «науки страсти нежной (…)» (V, VIII,12).

3. Рассказчик и герой в первой главе «Евгения Онегина»

            Существенная черта характера рассказчика обнаружится как раз в тот момент, когда он сблизится с Онегиным. Правда, тут он еще не говорит, как делает в LVI строфе, о своей несхожести с героем романа, но это для него, по-видимому,  очевидный факт.

           Автор подробных комментариев к «Евгению Онегину» Ю.М.Лотман считал, что в XLV и XLVI строфах происходит «духовное сближение»³⁵ рассказчика и героя.

           Нельзя не согласиться с тем, что стихи чернового наброска:

  И взор я бросил на людей,

                   Увидел их надменных, низких (…) (II, 157) -

которые приводит Ю.М.Лотман, близки XLVI строфе первой главы «Евгения Онегина» (во всяком случае ее первым двум стихам):

  Кто жил и мыслил, тот не может

                    В душе не презирать людей (,,,) (V, XLVI, 29).

Однако, если они характеризуют героя, это еще не значит, что их можно отнести и к рассказчику.

             В автографе первой главы (и в его копии) XLV и XLVI строфы шли в обратном порядке (VI, 552), и вряд ли это было случайно. Вторая часть XLIV строфы содержала несобственно-прямую речь героя, когда он, «Томясь душевной пустотой (…) (XLIV, 28), попытался заполнить ее книгами:

  Читал, читал – а всё без толку:

  Там скука, там обман иль бред;

В том совести, в том смысла нет;

  На всех различные вериги;

  И устарела старина,

 И старым бредит новизна.

  Как женщин, он оставил книги,

  И полку, с пыльной их семьей,

            Задернул траурной тафтой (V, XLIV, 28).

Было бы логично (и это подтверждает автограф), чтобы приведенные размышления нашли продолжение в несобственно-прямой речи героя в XLVI. Она поясняла, почему герой не мог насытить свою душу готовыми рецептами из книг:

Кто жил и мыслил, тот не может

   В душе не презирать людей;

   Кто чувствовал, того тревожит

   Призрак невозвратимых дней:

   Тому уж нет очарований,

   Того змия воспоминаний,

       Того раскаянье грызет (V, XLVI, 29).

             Во второй части этой строфы рассказчик прямо говорит, что высказанные в первой части строфы мысли принадлежат герою, а не рассказчику:

   Сперва Онегина язык

   Меня смущал; но я привык

   К его язвительному спору,

   И к шутке, с желчью пополам,

                  И злости мрачных эпиграмм (V, XLVI, 29).

            В XLV строфе, которая в печатном тексте первой главы поделила надвое несобственно-прямую речь героя, рассказчик впервые противопоставил себя охладевшему к жизни герою:

                    Я был озлоблен³⁶, он угрюм (…) (V, XLV, 28).

Обуреваемому сильными чувствами рассказчику неприветливый, мрачный Онегин показался (во всяком случае в начале их знакомства³⁷) смирившимся со своей незадачливой судьбой.

              Если все мечты героя обращены в прошлое (и то он не вызывает их, а они являются ему безотчетно):

                          Мечтам невольная преданность (…) (V, XLV, 28),

то рассказчик весь устремлен (он жаждет) к тому, чтобы снова обрести наслаждение жизнью, творческое вдохновение и – главное – свободу:

Придет ли час моей свободы?

          Пора, пора! – взываю к ней (…) (V, L, 30).

Параграф 6. Эпиграф. Герой «Евгения Онегина»

              Если «Разговор книгопродавца с поэтом» подготавливал встречу читателя с незаурядной личностью рассказчика, то эпиграф имел непосредственное отношение к герою. Эпиграф написан по-французски, мы приводим его в переводе на русский язык, каким он дан в приложении к «Евгению Онегину»:

             «Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того еще особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием в своих как добрых, так и дурных поступках, - следствие чувства превосходства, быть может мнимого.  И з  ч а с т н о г о   п и с ь м а» (V, 629).

1. «Противоречия» в тексте.  «Обманка»

             Эпиграф, будучи соотнесен со стихотворным текстом первой главы,³⁸ настраивал читателя на восприятие сложной структуры романа, того, что Ю.М.Лотман назвал «принципом противоречий»,³⁹ лежащим в основе повествования «Евгения Онегина». Заканчивая первую главу, рассказчик счел необходимым специально подчеркнуть эту его особенность:

      (…) Я кончил первую главу;

                                                  Пересмотрел всё это строго:

                                                  Противоречий очень много,

                                           Но их исправить не хочу (V, LX, 35) (курсив наш – М.И.).

         Видимо, опасаясь, что читатель не обратит на эти строки должного внимания, рассказчик, чтобы придать «противоречиям», так сказать, наглядный вид, в начале LX, последней, строфы поместил своего рода «обманку» (деталь в картине художника, столь тщательно нарисованная, что зритель норовил прикоснуться к ней, принимая ее за реальную). «Обманка» в тексте заключалась в следующем: строфа начиналась четырьмя стихами:

Я думал уж о форме плана,

       И как героя назову;

       Покамест моего романа

                   Я кончил первую главу (…) (V,LX, 35).

Читатель был озадачен: он прекрасно помнил, что герой с первых строф главы – Онегин. Дело было в том, что два первых стиха строфы относились к «поэме», о которой шла речь в предыдущей строфе, и были перенесены в LX строфу для убедительности в противоречивости текста всей главы:

LIX

                                                  (…) Тогда-то я начну писать

                                                          Поэму песен в двадцать пять.

                                                                           LX

                                                         Я думал уж о форме плана,

          И как героя назову;

          Покамест моего романа

                                                         Я кончил первую главу (…) (V,LX, 35)

2. Противоречивость героя

                                                      

                В первую очередь противоречия касаются характера самого героя.

                Исследователи отмечали односторонность приводимых в эпиграфе оценок душевных свойств героя⁴⁰ и даже называли тех, среди кого такая оценка могла родиться: «Эпиграф напоминает обрывок нечаянно услышанного светского разговора, формулирующего тут, вот сейчас, светское мнение о ком-то, подобном Онегину».⁴¹

               На первый взгляд приведенные в эпиграфе суждения довольно категоричны. Там говорится о закоснелости души, о безразличии к голосу совести. И первая строфа (прямая речь героя) вроде служит этому подтверждением:

  «(…) Какое низкое⁴² коварство

Полуживого забавлять,

Ему подушки поправлять,

Печально подносить лекарство,

Вздыхать и думать про себя:

                                       Когда же черт возьмет тебя?» (V, I, 9) (курсив наш – М.И.)

Герой признается самому себе в подлой двуличности.⁴³ В эпиграфе даже указана психологическая причина, которая обязывает героя к такого рода признаниям: «особенная гордость».

            Однако в заключительных строчках эпиграфа «чувство превосходства» героя поставлено под сомнение. Об этом же ненавязчиво дает понять рассказчик уже во второй строфе: «Онегин, добрый⁴⁴ мой приятель (…)» (V, II, 10).

            В то время слово «добрый» имело значение, наряду с другими, близкое к «безвольный».⁴⁵ Рассказчик намеренно пользуется этим словом, ни минуты не сомневаясь в отсутствии злонамеренности в характере героя.⁴⁶ Не отсутствием нравственных побуждений объясняет он неблаговидные поступки героя, а истощением в нем волевого начала.

           Знакомя читателя с воспитаньем, образованьем и жизнью героя в свете, рассказчик не устает напоминать о заранее уготованной герою среде существования, в которой тот может находиться, не прилагая со своей стороны особых усилий:

Проснется за полдень, и снова

    До утра жизнь его готова,

    Однообразна и пестра.

                  И завтра то же, что вчера (V, XXXVI, 25).

Даже  произошедшие в его характере перемены случились без значительных душевных затрат: его «тоскующую лень» (V, VIII, 12) уже более нечем было насытить, и она полностью подчинила героя себе:

    (…) русская хандра

                         Им овладела понемногу (…) (V, XXXVIII, 26).

              В то же время рассказчик на всем протяжении первой главы нет-нет да и даст знак читателю, что герой не безнадежен: он может духовно воскреснуть.

              Прежде всего это естественные человеческие задатки героя. Сердце его окончательно не очерствело, оно способно быть восприимчивым:

       (…) Чувствительны, беспечны вновь,

   Дыханьем ночи благосклонной

              Безмолвно упивались мы! (V, XLVII, 29)

            По натуре он человек горячий (может быть даже не лишенный жара нравственного): «повеса пылкий» (V, XXXVII, 26). Ему присуще безотчетное внутреннее беспокойство, которое не позволяет остановиться только на необходимом («мечтам невольная преданность» (V, XLV, 28).

            Наконец, самое главное, где-то в глубине души в нем таится отрицание тех узаконенных форм жизни,. в которых он принужден существовать («порядка враг» (V, LIII, 32).

            Такой сложный духовный склад героя наводил на мысль, что стоит судьбе (а она сопровождает героя с первых же страниц: «Всевышней волею Зевеса» (V, II, 9), «Судьба Евгения хранила» (V, III, 10) и т.д.) предоставить герою шанс, и он пробудится к какой-нибудь духовной работе и практической деятельности.

           В первой главе об этом сказано только в виде намека, зато в беловой рукописи второй главы рассказчик обнадеживал читателя:

    Какие чувства не кипели

    В его измученной груди?

   Давно ль, надолго ль присмирели?

       Проснутся – только погоди (VI, 562).

Параграф 7. От первой главы ко всему роману

               Мы рассмотрели тот объем текста первой главы, который является единым целым в первом издании 1825 г.

                В издании всего романа в !833 г. Пушкин отказался от предисловия, не напечатал «Разговор книгопродавца с поэтом» и опустил те примечания, которые шли с пометой «Сочинитель». Эти компоненты больше ему не требовались⁴⁷: художественная задача, поставленная в 1825 г., была в значительной степени выполнена.

               Читатель был теперь достаточно осведомлен о нетрадиционном композиционном построении романа. Всем ходом повествования он был подготовлен к духовному пробуждению героя. Видимо, не вызывало у читателя отторжения  и верховенство рассказчика в романе. Пушкину уже не нужно было «прятать» рассказчика за «Сочинителя».

              Примечания и комментарий, в них заключенный, полностью теперь принадлежали самому рассказчику. Текстуально они оставались такими же, как раньше. Но та ирония, которая была свойственна им в прикровенной  форме, сейчас стала явной: к примеру, стихотворные отрывки Гнедича и Муравьева выглядели теперь как поэтическая архаика, приведенная для сравнения самим рассказчиком.

             В новых примечаниях, которые появились к другим главам, рассказчик не без колкости отвечал критикам, отстаивая свою позицию. Так, чтобы подчеркнуть достоверность описываемых событий, он утверждал: «Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю» (V, 194). Защищая употребление в романе таких слов, как «хлоп, молвь и топ», рассказчик указывал на их давнишнее использование в литературном языке и просторечии: «Слова сии коренные русские (…) Не должно мешать свободе нашего богатого и прекрасного языка»⁴⁸ (V, 195).

           Он открыто говорил, чьи стихи пародирует. В пятой главе, приступая к описанию именин героини, он начинал с примечательных строк:

Но вот багряною рукою

Заря от утренних долин

       Выводит с солнцем за собою

                             Веселый праздник именин (V, XXV, 110),

а в примечании извещал, что это «пародия известных стихов Ломоносова» (V, 196).

           Рисуя зимние деревенские забавы, рассказчик, иронизируя, тут же мог описание «непривлекательной» «низкой природы» противопоставить «роскошному слогу» «другого поэта», который:

    Живописал нам первый снег

                            И все оттенки зимних нег (…) (V, III, 100).

           А в примечании пояснить, что «слогом  этим написано стихотворение «Первый снег» «князя Вяземского».

          Рассказчик не делал секрета из того, что иногда вводил читателя в заблуждение, наоборот, он охотно раскрывал литературную мистификацию: его «брат двоюродный, Буянов» (V, XXVI, 111) на самом деле – герой поэмы В.С.Пушкина «Опасный сосед» (V, 196).⁴⁹ На протяжении романа рассказчик все время напоминал читателю, кто именно держит нити повествования в своих руках.

Заключение

         В результате проведенной работы можно сделать вывод, что все компоненты текста первой главы (предисловие, «Разговор книгопродавца с поэтом», эпиграф, примечания) использовались для создания и определения жанровых особенностей романа:

1. образа  рассказчика,  его роли в романе, а также отношению автор – рассказчик – герой;
2. «неоконченности» романа как нового композиционного приема;
3. характеристики жанра произведения;
4. противоречивости героя.

Ссылки на пушкинские тексты даются по изданию: А.С.Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах, издание второе. М., изд. АН СССР, 1956 – 1958 (том и строфа обозначаются римскими цифрами, страница – арабской).

Ссылки на черновые и беловые редакции текстов, а также на печатные варианты даются по изданию: А.С.Пушкин. Полное собрание сочинений в шестнадцати томах. М., изд. АН СССР, 1937 – 1949, т.VI.

1. Сразу же на память приходит высокая оценка, данная Пушкиным «Борису Годунову» (X, 188).
2. Такой «чести» переиздания из всех восьми глав удостоилась еще и вторая глава.
3. Приведенная пушкинская оценка первой главы относится ко времени опубликования всего ее текста.
4. Мы не рассматриваем следовавшее за заглавием посвящение брату поэта – Л.С.Пушкину
5. При издании в 1833 г. романа целиком этот эпиграф был использован Пушкиным в качестве общего ко всему тексту романа.
6. Другой вариант: «Адольфа» (VI, 527).
7. Характерно, что на первую главу приходится четверть (одиннадцать) всех примечаний к роману; небезынтересно и то, что при печатании романа отдельными главами Пушкин снабдил примечаниями помимо первой только седьмую главу (тремя).
8. Вариант: «Но автор осмелился упомянуть о шпорах» (VI, 528).
9. В отдельном издании первой главы (1825 г.) Пушкин поместил в примечаниях сперва приведенные три стиха XLVII и четыре стиха XLVIII строфы, а уже к ним присоединил отрывки из стихотворений  Гнедича и Муравьева. В соответствующих примечаниях к отдельному изданию романа свои стихи поэт исключил.
10. Вот как характеризует поэзию Н.И. Гнедича  Г.А.Гуковский в своем труде «Пушкин и русские романтики»: (…) стиль Гнедича сближен со стилем Жуковского в общих категориях романтического стиля (…) манера предельной напряженности, скопления «сильных» слов, гиперболизации художественных средств осталась признаком лирического стиля Гнедича навсегда», в кн.: Г.А.Гуковский. Пушкин и русские романтики. М., Художественная литература, 1965, с.184.
11. Воспользуемся терминологией В.М.Жирмунского. См.: В.М.Жирмунский. Байрон и Пушкин. Л., Наука, 1978, с.32.
12. Есть еще реплика героя в XXI строфе, а также его несобственно-прямая речь в нескольких строфах.
13. Ни в одной из последующих семи глав столько строф рассказчик не отвел своей персоне.
14. Г.А.Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., ГИХЛ. 1957, с.166. – см. аналогичную точку зрения в статье Д.Д.Благого «От «Евгения Онегина» к «Герою нашего времени» (К вопросу о художественном методе Лермонтова)», в кн.: Проблемы романтизма. Сборник статей. М., Искусство, 1967, с.317.
15. См., напр., письмо К.Ф.Рылееву (май 1825 г.): «Тебе скучно в Петербурге, а мне скучно в деревне» (X, 144). См. также письма: А.А.Дельвигу от 23 марта 1821 г. (X, 25); П.А.Вяземскому (июнь 1825 г.) (X, 151-152) и (27 мая 1826 г.) (X, 208).
16. В следующих главах рассказчик получит еще большие «полномочия»: он окажется хранителем писем Татьяны к Онегину и Онегина к Татьяне; стихов Ленского, которые вводит в свое повествование; его «брат двоюродный, Буянов» (V, XXVI, 111) – сосед Лариных. Все эти документальные свидетельства нужны рассказчику, чтобы убедить читателя в достоверности произошедших событий.

17. О стихотворении «Разговор книгопродавца с поэтом»  и эпиграфе мы будем говорить отдельно.
18. Примечания разнообразны, они несут разную смысловую нагрузку и отличаются интонационно: чисто информативные; насмешливые, не без оттенка сентенциозности; ироничные (V, 192 – 193).
19. К сожалению, Ю.М.Лотман в своих комментариях к «Евгению Онегину» ограничился здесь указанием на «автобиографический» характер примечания. См.: Ю.М.Лотман. Роман А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Л., Просвещение, 1983, с.173.
20. См., напр., в XXIII строфе сверхбеглое описание переодевания «мод воспитанника» в его «кабинете»: «Одет, раздет и вновь одет (…) (V, XXIII, 19).
21. В своих комментариях Ю.М.Лотман назвал пропуск строф в «Евгении Онегине» «существенным элементом» «нового типа повествования». См.: Ю.М.Лотман. Роман А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Л., Просвещение, 1983, с166.
22. Пушкин использовал также богатый опыт своих «южных»поэм:» (…) не надобно все высказывать, - писал он П.А.Вяземскому, - это есть тайна занимательности» (письмо от 6 февраля 1823 г. – X, 56). Поэт, как видим, учитывал интересы читателя.
23. Ю.Н.Тынянов. Пушкин и его современники. М., Наука, 1968, с.156.
24. Г.А.Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., ГИХЛ, 1957, с.244.
25. Г.Макогоненко. Роман Пушкина «Евгений Онегин», М., ГИХЛ. 1963, 134.
26. Е.А.Маймин. Пушкин. Жизнь и творчество. М., Наука, 1981, сс.162, 161.
27. См. об этом: Ю.Н Тынянов. О композиции «Евгения Онегина», в кн.: Ю.Н.Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М., Наука. 1977, сс. 60-64.
28. П.А.Вяземскому, закончив первую главу, Пушкин сообщал: «(…) пишу не роман, а роман в стихах – дьявольская разница» (письмо от 4 ноября 1823 г. – X, 70).
29. В.М.Жирмунский, анализируя «лирическую манеру повествования» романтической поэмы как жанра, говорит об «интимно личном, взволнованно лирическом отношении автора» к «словам и переживаниям» героя. См.: В.М.Жирмунский. Байрон и Пушкин. Л., Наука, 1978, с.92.
30. Автор статьи о «Руслане и Людмиле» А.М.Куканов отмечает особую роль рассказчика в поэме:»(…) то он находится в сюжете, то вне сюжета», см.: А.М.Куканов. К проблеме традиций и новаторства в «Руслане и Людмиле» Пушкина и роль радищевского начала, в кн.: Проблемы поэтики и истории литературы (Сборник статей). Саранск, 1973, с.146.
31. См. об этом комментарий Ю.М.Лотмана, в кн.: Ю.М.Лотман. Роман А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Л., Просвещение, 1983, сс.136, 166.
32. Стихи Байрона даются в переводе с английского Т.Гнедич (Джордж Байрон. Дон-Жуан. М.-Л., ГИХЛ, 1959. – Арабскими цифрами обозначаются номер «песни», затем – строфы и страницы. Далее приводится соответствующий текст на языке оригинала и подстрочник).
33. Реминисценция из последнего монолога «прозревшего» Чацкого.
34. Ср. с явно утрированным и вызывающим пушкинским признаньем брату: «Mais pourquoi chantais-tu? (Но почему ты пел? – пер. ред) на сей вопрос Ламартина отвечаю – я пел, как булочник печет, портной шьет (…) – за деньги, за деньги. Заденьги – таков я в наготе моего цинизма» (письмо Л.С.Пушкину, начало 1824 г. – X, 80).
35. Ю.М.Лотман. Роман А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Л., Просвещение, 1983, с.169. – Той же точки зрения исследователь придерживается и в своей более поздней работе о Пушкине, см. в кн.: Ю.М.Лотман. В школе поэтического слова. Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М., Просвещение, 1988, сс.46-47.

36. В черновой редакции сказано мягче – «сердит» (VI, 247).
37. Характерно, что в черновом варианте рассказчик считал душевную опустошенность героя личиной, которую тот натащил на себя. Вместо «Подобный английскому сплину (…)» (V, XXXVIII,26) было: «Дурное подражанье Сплину» (VI, 244).
38. В 1833 г., издавая роман полностью, Пушкин поставил эпиграф к тексту всего романа.
39. Ю.М.Лотман. В школе поэтического слова. Пушкин. Лермонтов, Гоголь. М., Просвещентие, 1988, сс.32-33.
40. См.: Ю.М.Лотман. Роман А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Л., Просвещение, 1983, с.116.
41. Е.В.Петровская. Взаимодействие жизненных и литературных планов в романе А.С.Пушкина «Евгений Онегин», в кн.: Пути анализа литературного произведения. М., Просвещение, 1981. с.6.
42. В черновой редакции были стилистически более нейтральные варианты: «глупое», «скучное» (VI, 213).
43. В черновом варианте герой даже осознавал себя нравственно униженным: «Притворством унижать себя» (VI, 214).
44. Именно это определение попадает в печатный текст первой главы, черновой вариант – «близкий» (VI, 214).
45. См. у В.Даля: «Добрый человек, хвала двусмысленная: не видно, есть ли воля и ум», в кн.: В.Даль. Толковый словарь живого великорусского языка, т.I, М., 1955, с.444.
46. Рассказчик, приступая к повествованию, имеет полное представление о внутреннем мире героя.
47. Напомним, что в 1829 г. Пушкин переиздал первую главу в прежнем объеме текста: ему было важно закрепить его в памяти читателя.
48. См. также примечания 23, 24 (V, 195).
49. Один из примеров того, как шло переключение планов литературной условности и реальной жизни в романе.

Библиография

1. Д.Д.Благой. От «Евгения Онегина» к «Герою Нашего времени», в кн.: Проблемы романтизма. Сборник статей. М., Искусство, 1967

2. С.Г.Бочаров. Пушкин, в кн.: О художественных мирах. М., Советская Россия, 1985

3. Дж. Байрон. Дон-Жуан. (Пер. с англ. Т. Гнедич). М. – Л., ГИХЛ, 1959

      4.   Г.А.Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., ГИХЛ, 1957

5.    Г.А.Гуковский. Пушкин и русские романтики. М., Художественная литература,

      1965    

6.    В.М.Жирмунский. Байрон и Пушкин. Л, Наука, 1978

7.        А.М.Куканов. К проблеме традиций и новаторства в «Руслане и Людмиле»       

       Пушкина и роль радищевского начала, в кн.: Проблемы поэтики и истории

       литературы. Сборник статей. Саранск, 1973

8.        Ю.М.Лотман. Роман А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. Л.,

       Просвещение, 1983

9.        Ю.М.Лотман. В школе поэтического слова. Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М.,

       Просвещение, 1988

10.    Е.А.Маймин. Пушкин. Жизнь и творчество .М., Наука, 1981

11.    Г.Макогоненко. Роман Пушкина «Евгений Онегин». М., ГИХЛ, 1963

12.  Е.А.Петровская. Взаимодействие жизненных и литературных планов в романе

       А.С.Пушкина «Евгений Онегин», в кн.: Пути анализа литературного произведения.

       М., Просвещение, 1981

13.  Ю.Н.Тынянов. Пушкин и его современники. М., Наука, 1968

14. Ю.Н. Тынянов. О композиции «Евгения Онегина», в кн.: Ю.Н.Тынянов. Поэтика.

      История литературы. Кино. М., Наука, 1977

15. Б.Эйхенбаум. Проблемы поэтики Пушкина, в кн.: Б.Эйхенбаум. О поэзии. Л.,

      Советский писатель, 1969