«Берегите себя прежде всего — для себя, тогда и людям много останется» (Лев Толстой)

XXXIX

«Что значит — знать? Вот я знаю, что я — Толстой, писатель, у меня — жена, дети, седые волосы, некрасивое лицо, борода,— всё это пишут в паспортах. А о душе в паспортах не пишут, о душе я знаю одно: душа хочет близости к богу. А что такое — бог? То, частица чего есть моя душа. Вот и всё. Кто научился размышлять, тому трудно веровать, а жить в боге можно только верой. Тертулиан сказал: «Мысль есть зло».

ХL

Несмотря на однообразие проповеди своей,— безгранично разнообразен этот сказочный человек...»

Это фрагменты из очерка Максима Горького «Лев Толстой». 

Воспоминания «Лев Толстой» имели длительную и сложную творческую историю. Как указал в предисловии автор, материалом для этого произведения послужили отрывочные записи, которые он делал в период частых встреч с Л.Н.Толстым, когда оба писателя жили в Крыму, в конце 1901 - начале 1902 года. В предисловии к воспоминаниям в издании 1919 года. Подготовляя воспоминания к печати, М.Горький присоединил к ним письмо, адресованное В.Г.Короленко, написанное в ноябре 1910 года в связи с уходом Л.Н.Толстого из Ясной Поляны и смертью его; письмо это не было закончено и не было отправлено адресату.

В 1919 году М.Горький объединил первые тридцать шесть заметок о Л.Толстом с письмом к В.Г.Короленко в одной книжке, озаглавив её «Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом» и снабдив предисловием.  В 1923 году в журнале «Беседа» (номер 1, май - июнь) М.Горький опубликовал ещё восемь (XXXVII - ХLIV) новых отрывков под названием «Заметки. О Льве Толстом».

По свидетельству автора, воспоминания о Толстом были прочитаны В.И.Лениным по выходе первого отдельного их издания. М.Горький вспоминал об этом в очерке «В.И.Ленин».

«Как-то пришёл к нему и вижу: на столе лежит том «Войны и мира».

- Да, Толстой! Захотелось прочитать сцену охоты, да вот вспомнил, что надо написать товарищу. А читать - совершенно нет времени. Только сегодня ночью прочитал вашу книжку о Толстом.

Улыбаясь, прижмурив глаза, он с наслаждением вытянулся в кресле и, понизив голос, быстро продолжал:

- Какая глыба, а? Какой матёрый человечище! Вот это, батенька, художник... И, - знаете, что ещё изумительно? До этого графа подлинного мужика в литературе не было.

Потом, глядя на меня прищуренными глазками, спросил:

- Кого в Европе можно поставить рядом с ним?

Сам себе ответил:

- Некого.

И, потирая руки, засмеялся, довольный»