По страницам книги Игоря Николаевича Сухих о Гоголе.
Стиль: слова и краски
Стиль: слова и краски
Слово Автора звучит в отступлениях. Взгляд Гоголя-художника определяет все повествование.
Во второй половине ХIХ века во французской живописи появились художники-пуантилисты (от фр.
pointe — острие, точка), которые писали картины мелкими мазками
прямоугольной или круглой формы. Вблизи мы видим на полотне лишь
множество красочных пятен, с некоторого расстоянии они сливаются в
яркий, красочный, праздничный пейзаж или портрет.
Гоголь — словесный пуантилист. “Мертвые души” состоят
не только из крупных мазков (история Чичикова, портреты помещиков,
коллективный образ города N.), но из множества мельчайших “точек”:
гротескных подробностей, развернутых сравнений, оригинальных метафор и
просто “словечек”, составляющих подлинную материю романа-поэмы.
Юрий Олеша, писатель ХХ века, более всего ценивший в
искусстве словесную изобразительность, мечтал открыть “лавку метафор”
(имелись в виду не только метафоры, а тропы вообще) и самое почетное
место в ней отводил Гоголю.
“Гоголь широко применял сравнения. Тут и летящие на
фоне зарева лебеди с их сходством с красными платками, тут и дороги,
расползшиеся в темноте, как раки, тут и расшатанные доски моста,
приходящие в движение под экипажем, как клавиши, тут и поднос полового,
на котором чашки сидят, как чайки... Гоголь трижды сравнивал каждый раз
по-иному предмет, покрытый пылью: один раз это графин, который от пыли
казался одетым в фуфайку, тут и запыленная люстра, похожая на кокон, тут
и руки человека, вынутые из пыли и показавшиеся от этого как бы в
перчатках”
(Ю. К. Олеша? “Ни дня без строчки”).
(Ю. К. Олеша? “Ни дня без строчки”).
Олеша (замечательный пересказчик чужих сюжетов: это
тоже большое искусство) напоминает еще один эпизод: “Анненков чудесно
вспоминает о встречах с Гоголем в Риме в то время, когда писались
“Мертвые души”. Он как раз написал главу о Плюшкине — ту, следовательно,
где сад, где береза, как сломанная колонна, где упоминание о красавице
именно третьей сестре, где доски моста, ходящие под проезжающим
экипажем, как клавиши... Гоголь, вспоминает Анненков, был в восторге от
написанного — и вдруг пустился по римскому переулку вприсядку, вертя над
головой палкой нераскрытого зонтика”. (Как не похож этот пляшущий
Гоголь на того великого меланхолика и непризнанного пророка, которым
писатель стал в конце жизни!)
Действительно, живописное мастерство писателя
превращает описание запущенного сада Плюшкина в чудесный, фантастический
итальянский пейзаж, с березой-колонной, прозрачной сеткой хмеля и
бьющими откуда-то снизу солнечными лучами. “Старый, обширный, тянувшийся
позади дома сад, выходивший за село и потом пропадавший в поле,
заросший и заглохлый, казалось, один освежал эту обширную деревню и один
был вполне живописен в своем картинном опустении. Зелеными облаками и
неправильными трепетолистными куполами лежали на небесном горизонте
соединенные вершины разросшихся на свободе дерев. Белый колоссальный
ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался
из этой зеленой гущи и круглился на воздухе, как правильная мраморная
сверкающая колонна; косой остроконечный излом его, которым он
оканчивался кверху вместо капители, темнел на снежной белизне его, как
шапка или черная птица. Хмель, глушивший внизу кусты бузины, рябины и
лесного орешника и пробежавший потом по верхушке всего частокола,
взбегал наконец вверх и обвивал до половины сломленную березу. Достигнув
середины ее, он оттуда свешивался вниз и начинал уже цеплять вершины
других дерев или же висел на воздухе, завязавши кольцами свои тонкие
цепкие крючья, легко колеблемые воздухом. Местами расходились зеленые
чащи, озаренные солнцем, и показывали неосвещенное между них углубление,
зиявшее, как темная пасть; оно было окинуто тенью, и чуть-чуть мелькали
в черной глубине его: бежавшая узкая дорожка, обрушенные перилы,
пошатнувшаяся беседка, дуплистый дряхлый ствол ивы, седой чапыжник,
густой щетиною вытыкавший из-за ивы иссохшие от страшной глушины,
перепутавшиеся и скрестившиеся листья и сучья, и, наконец, молодая ветвь
клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы, под один из которых
забравшись бог весть каким образом, солнце превращало его вдруг в
прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте” (глава
шестая).
“Мертвые души” можно читать как разные книги.
Кому-то запомнится Чичиков, кому-то —
помещики-существователи, кому-то — тот мелькнувший на первой странице
франт с булавкой, кому-то — чашки-чайки, кому-то — размытая дорога, по
которой плутают герой и его спутники. По ней могут мчаться уже не
тройки, а автомобили — но она все равно остается дорогой, вызывающей то
грустные мысли об оставленном доме, то смутную надежду на ждущее где-то
счастье.
“А что греха таить, господа... Ведь “Мертвые души” и
точно тяжелая книга и страшная. Страшная и не для одного автора. Чего
заглавие-то одно стоит, точно зубы кто скалит: “Мертвые души”... Ведь
никогда и нигде в мире то, что называют пошлостью, так не
покоряло и так не было прекрасно”, — так прочел “Мертвые души” директор
Царскосельской гимназии, поэт И. Ф. Анненский (“Эстетика “Мертвых душ” и
ее наследье”, 1911).
А вот одному из гоголевских наследников она подарила счастливый вечер.
Ф. М. Достоевский вспоминал, как он провел время сразу после окончания своей первой повести “Бедные люди”: “Вечером того же дня, как я отдал рукопись, я пошел куда-то далеко к одному из прежних товарищей; мы всю ночь проговорили с ним о “Мертвых душах” и читали их, в который раз не помню. Тогда это бывало между молодежью; сойдутся двое или трое: “А не почитать ли нам, господа, Гоголя!” — садятся и читают, и, пожалуй, всю ночь. Тогда между молодежью весьма и весьма многие как бы чем-то были проникнуты и как бы чего-то ожидали”
(Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. 1877, январь. Глава 2, раздел 4).
Ф. М. Достоевский вспоминал, как он провел время сразу после окончания своей первой повести “Бедные люди”: “Вечером того же дня, как я отдал рукопись, я пошел куда-то далеко к одному из прежних товарищей; мы всю ночь проговорили с ним о “Мертвых душах” и читали их, в который раз не помню. Тогда это бывало между молодежью; сойдутся двое или трое: “А не почитать ли нам, господа, Гоголя!” — садятся и читают, и, пожалуй, всю ночь. Тогда между молодежью весьма и весьма многие как бы чем-то были проникнуты и как бы чего-то ожидали”
(Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. 1877, январь. Глава 2, раздел 4).
А не почитать ли и нам Гоголя? Не только потому, что его преподают в школе.

Комментариев нет:
Отправить комментарий