По страницам книги Игоря Николаевича Сухих о Гоголе.
Автор: лирик и пророк
Автор: лирик и пророк
Мы уже говорили о том, что гоголевскую книгу
превращает из плутовского романа в поэму прежде всего особая активность
Автора. Он не просто объективно рассказывает историю (хотя формально
повествование в “Мертвых душах” ведется от третьего лица), но
комментирует происходящее: смеется, негодует, предсказывает, вспоминает.
Фрагменты, в которых проявляется автор, часто называют лирическими
отступлениями. От чего же отступает автор? Конечно, от фабулы, которая
всегда была основой плутовского романа. Но эти отступления имеют важное
сюжетное значение: без них “Мертвые души” были бы совсем другой книгой.
Фабула “Мертвых душ”, превращаясь в сюжет, размывается многочисленными подробностями и расширяется авторскими отступлениями.
Образ Автора очень важен для необычных
неканонических русских романов в стихах и романа в новеллах. Но Автор в
“Мертвых душах” иной, особой природы. Он не общается с Чичиковым и не
наблюдает за Ноздревым и Плюшкиным. Он вообще не присутствует в мире
романа, не имеет биографии и лица. Автор в “Мертвых душах” не образ, но
голос не вмешивающийся в повествование, а лишь комментирующий, осмысляющий его.
Свою задачу Гоголь позднее сформулировал в “Авторской исповеди” (1847).
“Мне хотелось <…> , чтобы по прочтенье моего
сочиненья предстал как бы невольно весь русский человек, со всем
разнообразьем богатств и даров, доставшихся на его долю, преимущественно
перед другими народами, и со всем множеством тех недостатков, которые
находятся в нем,— также преимущественно перед всеми другими народами. Я
думал, что лирическая сила, которой у меня был запас, поможет мне
изобразить так эти достоинства, что к ним возгорится любовью русский
человек, а сила смеха, которого у меня также был запас, поможет мне так
ярко изобразить недостатки, что их возненавидит читатель, если бы даже
нашел их в себе самом”.
О силе смеха мы уже говорили: она определяет
фабулу “Мертвых душ” со всеми ее алогичными и гротескными подробностями.
Она переходит и в некоторые отступления, когда автор то с необычайной
подробностью рассуждает о различиях в общении с владельцами двухсот и
трехсот душ (глава третья), то иронически признается в зависти к
аппетиту и желудку людей средней руки (глава четвертая), то произносит
хвалу услышанному от мужиков определению Плюшкина, хотя само это меткое
слово так и не повторит (глава пятая).
Но более всего в авторских отступлениях проявляется именно лирическая си-
ла. Можно выделить несколько типов ее реализации.
ла. Можно выделить несколько типов ее реализации.
В большом отступлении из главы восьмой автор
отодвигает в сторону склонившегося над списком купленных крестьян
Чичикова и наконец создает коллективный образ народа. Для
хозяев-помещиков эти умершие мужики были тяжелым бременем. Кулак
Собакевич нахваливал деловые качества своих крестьян. В авторском
отступлении “мертвые души” вдруг оживают, в отличие от обывателей города
NN., получают имена и фамилии, за которыми, как по волшебству,
возникают сильные, живые страсти и потрясающие судьбы.
Степан Пробка, былинный богатырь, исходивший с топором всю Россию и нелепо погибший при строительстве церкви.
Его напарник дядя Михей сразу же, без раздумий заменяющий Пробку со словами: “Эх, Ваня, угораздило тебя”.
Дворовый человек Попов (этакий русский солдат Швейк),
играющий в хитрую игру с капитан-исправником и прекрасно себя
чувствующий и в поле, и в любой тюрьме: “Нет, вот весьегонская тюрьма
будет почище: там хоть и в бабки, так есть место, да и общества
больше!”
Наконец, еще один богатырь, бурлак Абакум Фыров. “И в
самом деле, где теперь Фыров? Гуляет шумно и весело на хлебной
пристани, порядившись с купцами. Цветы и ленты на шляпе, вся веселится
бурлацкая ватага, прощаясь с любовницами и женами, высокими, стройными, в
монистах и лентах; хороводы, песни, кипит вся площадь, а носильщики
между тем при кликах, бранях и понуканьях, нацепляя крючком по девяти
пудов себе на спину, с шумом сыплют горох и пшеницу в глубокие суда,
валят кули с овсом и крупой, и далече виднеют по всей площади кучи
наваленных в пирамиду, как ядра, мешков, и громадно выглядывает весь
хлебный арсенал, пока не перегрузится весь в глубокие суда-суряки и не
понесется гусем вместе с весенними льдами бесконечный флот. Там-то вы
наработаетесь, бурлаки! и дружно, как прежде гуляли и бесились,
приметесь за труд и пот, таща лямку под одну бесконечную, как Русь,
песню”.
Эти мертвые души вдруг оказываются живее живых.
Конечно, среди них тоже есть свои неудачники: спившийся сапожник Максим
Телятников, или кинувшийся после кабака в прорубь, или убитый ни за что
Григорий Доезжай-не-доедешь. Но в целом в этом отступлении Гоголь
создает образ той чаемой идеальной Руси — трудовой, сметливой,
разгульной, песенной, — которому противостоят не только
помещики-хозяева, но и еще живые бестолковые дядя Митяй и дядя Миняй, не
могeobt развести сцепившихся лошадей.
Другие авторские отступления уже не оживляют персонажей, не расширяют портретную галерею романа, а представляют собой чистую лирику, своеобразные стихотворения в прозе.
Стилистически они резко противостоят фабульной повествовательной части
романа. Здесь почти отсутствуют гротескные детали, но зато множество
высоких поэтических слов. Интонационно эти отступления выдержаны в
элегическом тоне.
У большинства из них есть и общий мотив — дорога. Дорога чичиковской брич-
ки — скучное пространство, которое надо побыстрее преодолеть на пути к цели: “Едва только ушел назад город, как уже пошли писать, по нашему обычаю, чушь и дичь по обеим сторонам дороги: кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых, дикий вереск и тому подобный вздор” (глава вторая).
ки — скучное пространство, которое надо побыстрее преодолеть на пути к цели: “Едва только ушел назад город, как уже пошли писать, по нашему обычаю, чушь и дичь по обеим сторонам дороги: кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых, дикий вереск и тому подобный вздор” (глава вторая).
Дорога в авторских отступлениях — пространство
волшебное: она лечит, в ней рождаются новые замыслы, она становится
символическим воплощением России и жизненного пути человека. “В дорогу! в
дорогу! прочь набежавшая на чело морщина и строгий сумрак лица!”
(глава седьмая). — “Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное в
слове: дорога! и как чудна она сама, эта дорога: ясный день, осенние
листья, холодный воздух... покрепче в дорожную шинель, шапку на уши,
тесней и уютней прижмемся к углу! <...> Боже! как ты хороша
подчас, далекая, далекая дорога! Сколько раз, как погибающий и тонущий, я
хватался за тебя, и ты всякий раз меня великодушно выносила и спасала! А
сколько родилось в тебе чудных замыслов, поэтических грез, сколько
перечувствовалось дивных впечатлений!..” (глава одиннадцатая).
В той же одиннадцатой главе, чуть ранее только что
приведенной цитаты, есть фрагмент, где два этих контрастных образа
сталкиваются. Герой выезжает из города, и поначалу мы, как и в главе
второй, видим привычный и скучный дорожный пейзаж (даже с повторением
ключевого глагола писать): “Бричка между тем поворотила в более
пустынные улицы; скоро потянулись одни длинные деревянные заборы,
предвещавшие конец города. Вот уже и мостовая кончилась, и шлагбаум, и
город назади, и ничего нет, и опять в дороге. И опять по обеим
сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, станционные
смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами и бойким
бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пешеход в
протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные
живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями, калачами и
прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные и по
ту сторону и по другую, помещичьи рыдваны, солдат верхом на лошади,
везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то
артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы,
мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане,
пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без
конца...”
Появляющиеся в конце этого периода детали (песня,
колокольный звон, горизонт без конца) подготавливают резкий скачок.
Автор вдруг выходит на первый план и говорит о своей дороге:
“Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя
вижу... <...> Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки, как
значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не
обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила
влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя
тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря,
песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за
сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и стремятся в душу, и вьются
около моего сердца? Русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая
связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в
тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.. И еще, полный недоумения,
неподвижно стою я, а уже главу осенило грозное облако, тяжелое грядущими
дождями, и онемела мысль пред твоим пространством.
Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в
тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь
ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И
грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во
глубине моей; неестественной властью осветились мои очи: у! какая
сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..” (глава
одиннадцатая).
На таком внезапном переходе-контрапункте строится и
последняя страница, финал первого тома: реальная чичиковская тройка
вдруг превращается в символиче-
скую птицу-тройку — воплощение Руси.
скую птицу-тройку — воплощение Руси.
“Селифан только помахивал да покрикивал: “Эх! эх!
эх!” — плавно подскакивая на козлах, по мере того как тройка то взлетала
на пригорок, то неслась духом с пригорка, которыми была усеяна вся
столбовая дорога, стремившаяся чуть заметным накатом вниз. Чичиков
только улыбался, слегка подлетывая на своей кожаной подушке, ибо любил
быструю езду. И какой же русский не любит быстрой езды? <...> Эх,
тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты
могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а
ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты,
пока не зарябит тебе в очи. <...> Не так ли и ты, Русь, что бойкая
необгонимая тройка несешься? <...> Русь, куда ж несешься ты? дай
ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и
становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни
есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы
и государства”.
Последние слова первого тома ведут еще к одному, третьему типу гоголевских отступлений: прямым размышлениям автора
о жизни, о России и ее национальных особенностях, о своем искусстве, о
будущих томах и темах его книги. Подобные фрагменты — об идеалах юности,
о необходимости увидеть Чичикова в себе — мы уже цитировали. Для них
характерна высокая патетическая интонация, стилистика уже не элегии, а
оды (если ориентироваться на собственно лирические жанры).
Автор-пророк наиболее уязвим, даже когда он говорит
не о высоком призвании Руси, а только о собственном искусстве, о планах
продолжения книги: “И долго еще определено мне чудной властью идти об
руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь,
озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И
далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья
подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы и почуют в
смущенном трепете величавый гром других речей...” (глава седьмая).
Это отступление предшествует уже цитированным словам о
дороге. В нем присутствует замечательная формула, которая в сокращенном
виде стала одним из главных определений гоголевского искусства: смех сквозь слезы.
Но имея в виду слова “величавый гром других речей”,
Белинский прозорливо возразит Автору (и Гоголю как автору): “Много,
слишком много обещано, так много, что негде и взять того, чем выполнить
обещание, потому что того и нет еще на свете; нам как-то страшно, чтоб
первая часть, в которой все комическое, не осталась истинною трагедиею,
а остальные две, где должны проступить трагические элементы, не
сделались комическими — по крайней мере в патетических местах...”
(“Объяснение на объяснение по поводу поэмы Гоголя “Мертвые души””,
1842).
Патетические отступления — присутствие героического
прошлого в безотрадном настоящем. Но они же — намек на будущее
перерождение героев и Руси в целом, которое так и не осуществилось в
следующих томах “Мертвых душ”.
Но время настоящих эпических поэм ушло. Соединить в
одном характере, как предполагал Гоголь, “разнообразье богатств и даров”
не удалось. Высокий пророческий пафос отступлений не находил поддержки в
конкретном изображении русской действительности. Идеальным выражением
русской удали, свободы, силы, полета остались лишь мертвые души из
чичиковского списка да появившийся в последнем лирическом отступлении
ямщик, летящий на птице-тройке. Однако этот символический образ не мог
найти поддержки в изображении конкретных персонажей ни первого, ни
второго тома.
Гоголевская книга не окончилась, а оборвалась. И это стало истинной писатель-
ской трагедией.
Стиль: слова и краски
ской трагедией.
Стиль: слова и краски
Слово Автора звучит в отступлениях. Взгляд Гоголя-художника определяет все повествование.
Во второй половине ХIХ века во французской живописи появились художники-пуантилисты (от фр.
pointe — острие, точка), которые писали картины мелкими мазками
прямоугольной или круглой формы. Вблизи мы видим на полотне лишь
множество красочных пятен, с некоторого расстоянии они сливаются в
яркий, красочный, праздничный пейзаж или портрет.
Гоголь — словесный пуантилист. “Мертвые души” состоят
не только из крупных мазков (история Чичикова, портреты помещиков,
коллективный образ города N.), но из множества мельчайших “точек”:
гротескных подробностей, развернутых сравнений, оригинальных метафор и
просто “словечек”, составляющих подлинную материю романа-поэмы.
Юрий Олеша, писатель ХХ века, более всего ценивший в
искусстве словесную изобразительность, мечтал открыть “лавку метафор”
(имелись в виду не только метафоры, а тропы вообще) и самое почетное
место в ней отводил Гоголю.
“Гоголь широко применял сравнения. Тут и летящие на
фоне зарева лебеди с их сходством с красными платками, тут и дороги,
расползшиеся в темноте, как раки, тут и расшатанные доски моста,
приходящие в движение под экипажем, как клавиши, тут и поднос полового,
на котором чашки сидят, как чайки... Гоголь трижды сравнивал каждый раз
по-иному предмет, покрытый пылью: один раз это графин, который от пыли
казался одетым в фуфайку, тут и запыленная люстра, похожая на кокон, тут
и руки человека, вынутые из пыли и показавшиеся от этого как бы в
перчатках”
(Ю. К. Олеша? “Ни дня без строчки”).
(Ю. К. Олеша? “Ни дня без строчки”).
Олеша (замечательный пересказчик чужих сюжетов: это
тоже большое искусство) напоминает еще один эпизод: “Анненков чудесно
вспоминает о встречах с Гоголем в Риме в то время, когда писались
“Мертвые души”. Он как раз написал главу о Плюшкине — ту, следовательно,
где сад, где береза, как сломанная колонна, где упоминание о красавице
именно третьей сестре, где доски моста, ходящие под проезжающим
экипажем, как клавиши... Гоголь, вспоминает Анненков, был в восторге от
написанного — и вдруг пустился по римскому переулку вприсядку, вертя над
головой палкой нераскрытого зонтика”. (Как не похож этот пляшущий
Гоголь на того великого меланхолика и непризнанного пророка, которым
писатель стал в конце жизни!)
Действительно, живописное мастерство писателя
превращает описание запущенного сада Плюшкина в чудесный, фантастический
итальянский пейзаж, с березой-колонной, прозрачной сеткой хмеля и
бьющими откуда-то снизу солнечными лучами. “Старый, обширный, тянувшийся
позади дома сад, выходивший за село и потом пропадавший в поле,
заросший и заглохлый, казалось, один освежал эту обширную деревню и один
был вполне живописен в своем картинном опустении. Зелеными облаками и
неправильными трепетолистными куполами лежали на небесном горизонте
соединенные вершины разросшихся на свободе дерев. Белый колоссальный
ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался
из этой зеленой гущи и круглился на воздухе, как правильная мраморная
сверкающая колонна; косой остроконечный излом его, которым он
оканчивался кверху вместо капители, темнел на снежной белизне его, как
шапка или черная птица. Хмель, глушивший внизу кусты бузины, рябины и
лесного орешника и пробежавший потом по верхушке всего частокола,
взбегал наконец вверх и обвивал до половины сломленную березу. Достигнув
середины ее, он оттуда свешивался вниз и начинал уже цеплять вершины
других дерев или же висел на воздухе, завязавши кольцами свои тонкие
цепкие крючья, легко колеблемые воздухом. Местами расходились зеленые
чащи, озаренные солнцем, и показывали неосвещенное между них углубление,
зиявшее, как темная пасть; оно было окинуто тенью, и чуть-чуть мелькали
в черной глубине его: бежавшая узкая дорожка, обрушенные перилы,
пошатнувшаяся беседка, дуплистый дряхлый ствол ивы, седой чапыжник,
густой щетиною вытыкавший из-за ивы иссохшие от страшной глушины,
перепутавшиеся и скрестившиеся листья и сучья, и, наконец, молодая ветвь
клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы, под один из которых
забравшись бог весть каким образом, солнце превращало его вдруг в
прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте” (глава
шестая).
“Мертвые души” можно читать как разные книги.
Кому-то запомнится Чичиков, кому-то —
помещики-существователи, кому-то — тот мелькнувший на первой странице
франт с булавкой, кому-то — чашки-чайки, кому-то — размытая дорога, по
которой плутают герой и его спутники. По ней могут мчаться уже не
тройки, а автомобили — но она все равно остается дорогой, вызывающей то
грустные мысли об оставленном доме, то смутную надежду на ждущее где-то
счастье.
“А что греха таить, господа... Ведь “Мертвые души” и
точно тяжелая книга и страшная. Страшная и не для одного автора. Чего
заглавие-то одно стоит, точно зубы кто скалит: “Мертвые души”... Ведь
никогда и нигде в мире то, что называют пошлостью, так не
покоряло и так не было прекрасно”, — так прочел “Мертвые души” директор
Царскосельской гимназии, поэт И. Ф. Анненский (“Эстетика “Мертвых душ” и
ее наследье”, 1911).
А вот одному из гоголевских наследников она подарила счастливый вечер.
Ф. М. Достоевский вспоминал, как он провел время сразу после окончания своей первой повести “Бедные люди”: “Вечером того же дня, как я отдал рукопись, я пошел куда-то далеко к одному из прежних товарищей; мы всю ночь проговорили с ним о “Мертвых душах” и читали их, в который раз не помню. Тогда это бывало между молодежью; сойдутся двое или трое: “А не почитать ли нам, господа, Гоголя!” — садятся и читают, и, пожалуй, всю ночь. Тогда между молодежью весьма и весьма многие как бы чем-то были проникнуты и как бы чего-то ожидали”
(Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. 1877, январь. Глава 2, раздел 4).
Ф. М. Достоевский вспоминал, как он провел время сразу после окончания своей первой повести “Бедные люди”: “Вечером того же дня, как я отдал рукопись, я пошел куда-то далеко к одному из прежних товарищей; мы всю ночь проговорили с ним о “Мертвых душах” и читали их, в который раз не помню. Тогда это бывало между молодежью; сойдутся двое или трое: “А не почитать ли нам, господа, Гоголя!” — садятся и читают, и, пожалуй, всю ночь. Тогда между молодежью весьма и весьма многие как бы чем-то были проникнуты и как бы чего-то ожидали”
(Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. 1877, январь. Глава 2, раздел 4).
А не почитать ли и нам Гоголя? Не только потому, что его преподают в школе.

Комментариев нет:
Отправить комментарий