Как-то Чехов заметил в письме к своему брату, что краткость - сестра таланта. Но, говоря это, он знал и неоднократно указывал, что не всякая краткость есть талант. Краткость в произведении искусства всегда идет рука об руку с яркостью, образностью, с художественной деталью.
Художественная деталь - это не любая конкретная подробность. Это - один из приемов конкретизации, заключающийся в образном выделении, подчеркивании существенных или второстепенных черт характера. С помощью художественной детали писатель образно указывает на психологические черты или поведение человека как представителя определенной социальной группы, а также раскрывает его сугубо личные, индивидуальные качества. Художественной деталью можно подчеркнуть характер обстановки, пейзажа.
Вряд ли кто-нибудь из русских писателей прибегал так часто к художественной детали, как Антон Павлович Чехов.
Вспомним рассказ «Толстый и тонкий». В нем четыре персонажа: двое - Толстый и Тонкий - действуют, а двое - жена Тонкого и сын Нафанаил - являются безмолвными свидетелями случайной встречи старых приятелей. Но у мастера-художника даже и эти безмолвные лица не бездействуют. Достаточно двух-трех художественных деталей, чтоб «оживить» эти лица, заставить их прислушиваться и приглядываться, мысленно рассуждать и оценивать обстановку.
 |
| Толстый и тонкий |
Вот гимназист «с прищуренным глазом». Он внимательно наблюдает за встречей отца со старым приятелем. - Не долго стоит он в стороне, прищурив глаз. После первых же (и, увы, последних!) лобызаний Тонкий представляет другу своего сына. Нафанаил «немного подумал и снял шапку». Тонкий упивается беседой, однако вспоминает о сыне. Он во второй раз указывает на него. Снова Нафанаил «немного подумал и спрятался за спину отца». Но вот беседа достигает своего кульминационного пункта. На-фанаил вдруг слышит, что друг отца - не кто иной, как тайный советник! Вконец смешавшийся Тонкий все же вспоминает, теперь, видимо, не без умысла, о сыне и в третий раз напоминает «вельможе» о нем. Тогда уж и Нафанаил «вытянулся во фрунт и застегнул все пуговки своего мундира». Но и это еще не все. Под конец незадачливый гимназист так был ошеломлен, что «шаркнул ногой и уронил фуражку».
О сыне Тонкого в рассказе, кроме этого, не сказано ни слова. Но нужно ли говорить больше? Он настолько уже охарактеризован, что прибавить, кажется, нечего. И все это сделано с помощью небольшой художественной детали!
ТОЛСТЫЙ И ТОНКИЙ
На вокзале Николаевской железной дороги встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий. Толстый только что пообедал на вокзале, и губы его, подёрнутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Пахло от него хересом и флёр-д'оранжем. Тонкий же только что вышел из вагона и был навьючен чемоданами, узлами и картонками. Пахло от него ветчиной и кофейной гущей. Из-за его спины выглядывала худенькая женщина с длинным подбородком — его жена, и высокий гимназист с прищуренным глазом — его сын.
— Порфирий! — воскликнул толстый, увидев тонкого.— Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!
— Батюшки! — изумился тонкий.— Миша! Друг детства! Откуда ты взялся?
Приятели троекратно облобызались и устремили друг на друга глаза, полные слёз. Оба были приятно ошеломлены.
— Милый мой! — начал тонкий после лобызания.— Вот не ожидал! Вот сюрприз! Ну, да погляди же на меня хорошенько! Такой же красавец, как и был! Такой же душонок и щёголь! Ах ты, господи! Ну, что же ты? Богат? Женат? Я уже женат, как видишь... Это вот моя жена, Луиза, урождённая Ванценбах... лютеранка... А это сын мой, Нафанаил, ученик III класса. Это, Нафаня, друг моего детства! В гимназии вместе учились!
Нафанаил немного подумал и снял шапку.
— В гимназии вместе учились! — продолжал тонкий.— Помнишь, как тебя дразнили? Тебя дразнили Геростратом за то, что ты казённую книжку папироской прожёг, а меня Эфиальтом за то, что я ябедничать любил. Хо-хо... Детьми были! Не бойся, Нафаня! Подойди к нему поближе... А это моя жена, урождённая Ванценбах... лютеранка.
Нафанаил немного подумал и спрятался за спину отца.
— Ну, как живёшь, друг? — спросил толстый, восторженно глядя на друга.— Служишь где? Дослужился?
— Служу, милый мой! Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею. Жалованье плохое... ну, да бог с ним! Жена уроки музыки даёт, я портсигары приватно из дерева делаю. Отличные портсигары! По рублю за штуку продаю. Если кто берёт десять штук и более, тому, понимаешь, уступка. Пробавляемся кое-как. Служил, знаешь, в департаменте, а теперь сюда переведён столоначальником по тому же ведомству... Здесь буду служить. Ну, а ты как? Небось, уже статский? А?
— Нет, милый мой, поднимай повыше,— сказал толстый.— Я уже до тайного дослужился... Две звезды имею.
Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посыпались искры. Сам он съёжился, сгорбился, сузился... Его чемоданы, узлы и картонки съёжились, поморщились... Длинный подбородок жены стал ещё длиннее; Нафанаил вытянулся во фрунт и застегнул все пуговки своего мундира...
— Я, ваше превосходительство... Очень приятно-с! Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с.
— Ну, полно! — поморщился толстый.— Для чего этот тон? Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание!
— Помилуйте... Что вы-с...— захихикал тонкий, ещё более съёживаясь.— Милостивое внимание вашего превосходительства... вроде как бы живительной влаги... Это вот, ваше превосходительство, сын мой Нафанаил... жена Луиза, лютеранка, некоторым образом...
Толстый хотел было возразить что-то, но на лице у тонкого было написано столько благоговения, сладости и почтительной кислоты, что тайного советника стошнило. Он отвернулся от тонкого и подал ему на прощанье руку.
Тонкий пожал три пальца, поклонился всем туловищем и захихикал, как китаец: «хи-хи-хи». Жена улыбнулась. Нафанаил шаркнул ногой и уронил фуражку. Все трое были приятно ошеломлены.
1883
Норм
ОтветитьУдалить