Царское Село в русской поэзии

Парки Царского Села в поэзии Иннокентия  Анненского
http://filatova11.blogspot.com/2010/10/blog-post_5332.html 
(По Царскосельскому парку с томиком стихов Иннокентия Федоровича Анненского прошла ученица 6 "В" класса Тарасова Вера)

 I Вступление

Осень – моя самая любимая пора. Осенью можно беззаботно прогуливаться по великолепным паркам Царского Села и вдыхать приятное благоухание радужной листвы. Осенний листопад!  О, как это чудесно! Листья как будто перешептываются друг с другом, делятся впечатлениями о тех, кто проходит мимо. «Что они шепчут?» - спрашиваете Вы. Это их тайна, которую они не хотят нам открывать. Яркие и тусклые, разноцветные и серые листья манят нас, открывают нам свой мир. Они зовут нас и сейчас, чтобы что-то рассказать об ушедшем лете, о солнце, о парке и его тайнах. Звали так они и тех, кто некогда бродил по аллеям парков Царского Села, они вдохновляли русских  поэтов:  А. Пушкина, Ф. Тютчева,  И. Анненского, Н. Гумилёва, А. Ахматову… Поэты останавливались, вслушивались в  шелест листьев и посвящали паркам, аллеям, скульптурам, украшающим парки, свои стихи. С томиком стихов И.Ф. Анненского я прошла по Царскосельскому парку и по-новому открыла его красоту и уникальность.

 Цели и задачи исследования:

1.      Воспеть красоту парков Царского Села вслед за поэтом «Серебряного поэта» И.Ф. Анненским.

2.      Отобрать стихи И.Ф. Анненского, посвящённые паркам Царского Села,  проанализировать их.

3.      Познакомиться с историей жизни и творчества И.Ф. Анненского.

4.      Рассказать о скульптурах, украшающих парки Царского Села и воспетых И. Анненским: «Андромеда», «Раса», «Молочница».

5.      Найти стихи русских поэтов, посвящённые И.Ф. Анненскому.

Содержание

I.  Вступление.

II.  Царское Село в поэзии И.Ф. Анненского.

III. «Нимфа с Таицкой водой»

IV. «Бронзовый поэт».

V. «Кастальский ключ» русской поэзии.

VI. Заключение.

      Толковый поэтический словарь.

      Список использованной литературы.

Работа сопровождается историческими справками: «Из истории Царского Села», «Слово о поэте И.Ф. Анненском», «Слово о скульпторе Соколове  и его творении  - статуе «Молочница»,   материал о скульптуре  «Мир».

 В работу включен анализ поэтических текстов И. Анненского: «Конец осенней сказки», «Расе», «Сентябрь», «Ненужные строфы», «Я на дне».

Работа иллюстрирована авторскими рисунками, на которые меня вдохновили стихи И.Ф. Анненского.

II  Царское Село в поэзии И.Ф. Анненского

«Унылая пора! Очей очарованье». Это пушкинское восклицание, посвящённое осени, столь привычно, что мы даже не удивляемся парадоксу, звучащему в нём: а может ли быть очарование в унылой картине?  Унылый – безрадостный, мрачный, грустный, тоскливый, скучный – бесконечный ряд синонимов. Где же скрылось очарование? Открыть это очарование может только поэт. Гуляя по Екатерининскому парку, я вспоминаю стихотворение  И.Ф. Анненского

                     Конец осенней сказки

                       Неустанно ночи длинной

Сказка черная лилась,

И багровый над долиной

Загорелся поздно глаз:

Видит: радуг паутина

Почернела, порвалась,

В малахиты только тина

Пышно так разубралась.

Видит: пар белесоватый

И ползет, и вьется ватой,

Да из черного куста

Там и сям сочатся грозди

И краснеют… точно гвозди

После снятого Христа.

Над поэтической строкой

(Попытка анализа стихотворения)

Странная, непонятная сказка, сочинённая И.Ф. Анненским. Сказка – это волшебство, чудо, добро, побеждающее зло, свет, озаряющий тьму. А в этих стихах Анненского «сказка чёрная лилась», «паутина почернела» и «из чёрного куста сочатся грозди…» По форме эти стихи являются сонетом. По строгим правилам, в сонете  нельзя повторять одно и то же слово, а поэт трижды использует слово «чёрный», рисуя мрачную картину наступающей осени. Видимо, художнику требуется усилить впечатление:  в мире природы наступает ночь, все краски тускнеют, звуки замирают, и происходит что-то таинственное, мистическое. Но вдруг в  ночном мраке  «загорается багровый глаз» - необычное  сочетание слов, в котором затаилась метафора. Я думаю, это  багровый осенний лист «озарил» темноту. И в свете, пронизывающем ночную тьму, паутина заиграла всеми цветами радуги, а тина стала малахитовой. Я думаю, это поэтический оксюморон – «сочетание несочетаемого», «соединение несоединимого». Малахит – ярко-зелёный, переливающийся, сказочный цвет, таящий сказку в «малахитовой шкатулке», и вдруг малахитовой становится тина – водоросли. Какой бы красивой ни была тина, её образ вызывает неприятные ощущения. Но в стихотворении тина становится сказочной, таинственной и даже привлекательной, ведь она «в малахиты пышно так разубралась», преобразилась, приоделась, приготовилась к пышному торжеству, осеннему сказочному балу. Но поэт ещё названием стихотворения предупредил, что осенней сказке наступит конец.

И вот «багровой глаз видит»: по парку «ползёт» и «вьётся» в ночной тишине что-то пугающее, загадочное - «пар белесоватый». Он окутывает парк.  Мираж, фантасмагория: исчезает реальность, исчезают краски, звуки, «радуг паутина, почернела, порвалась»… 

А может, в этом и кроется поэтический взгляд на мир – в обычном, приземлённом увидеть необычное, удивительное, необыкновенно красивое, устрашающе  странное  и передать увиденное читателю стихов?

 Больше всего поражает последняя строфа сонета, рисующая трагическую картину. «Сочатся грозди»… Сразу представляются грозди рябины, которые созревают осенью, становятся ярко-красными, сочными, наполненными живительным соком. Но слово «сочится» связано с образом крови, которая сочится из раны. Не успеваю я подумать об этом, как поэт воплощает мою мысль в трагическом образе: «краснеют… точно гвозди после снятого Христа». Очень значительным является внутри данного предложения многоточие, в котором предполагается то ли пауза для раздумья, сомнения, то ли поиск образа, чтобы через сравнение передать свои ощущения, то ли удивление, почему вдруг родился этот образ, эта ассоциация. (Я заметила, этот знак препинания – многоточие – часто встречается в стихах Анненского: знак размышления, удивления, сомнения).

Рифма в последних строчках стихотворения дополняет горестное восприятие созданной поэтом картины: «грозди – гвозди» (гвоздь – острый металлический, холодный предмет, доставляющий острую, пронзительную боль при соприкосновении с живой тканью).  Так и выбранная поэтом рифма пронзает, доставляет  острую боль. Обрамляются эти строи другой рифмой: «из чёрного куста» - «после снятого Христа». Неужели чёрные кусты осеннего парка представляются поэту крестом, на котором распяли Христа?

У меня не остаётся мрачного впечатления от  прочитанных строк. Мраку противопоставлен свет загоревшихся «багровых глаз», а страх ночной тьмы   преодолевается звучанием стихов, льющейся мелодией строк, в  которой преобладает нежный, убаюкивающий  звук «Л»: «длинной», «долиной», «лилась»… И музыка стихов наполняет ночной осенний парк, разливается по всему миру, завораживает, успокаивает, словно кто-то поёт колыбельную песню. И загораются в темноте огоньки,  будто сказочник открыл малахитовую шкатулку и рассыпал по парку сокровища хозяйки Медной Горы. И хочется воскликнуть: «Унылая пора! Очей очарованье!» А что уж полностью рассеивает мрак и страх, так это, неуместное на первый взгляд  употребление наречий  «там» и «сям», характерных  для разговорной речи, а не для высокого поэтического слога. Разве может быть что-нибудь страшное, унылое «там и сям»?..                  

Мне нравится гулять по паркам Царского Села, ведь они хранят память о прошлом. Гуляя по паркам, я погружаюсь в мир русской литературы, русской истории.

                                                            Историческая справка

«Сад пышности и сад утехи»

В начале ХVIII века на месте Царского села была финская деревня Саари-мойс (возвышенная местность, верхняя мыза). Когда Петр I завоевал эту местность, он подарил ее А.Д. Меньшикову. Через два года владелицей этих земель стала супруга царя Екатерина, при ней местность стала называться Сарским Селом.

            В 1718 году начали строить первый каменный дворец. На торжественном открытии Петр I подчеркнул значение нового поместья как царская резиденция, и вскоре она стала называться Царским Селом. Большой дворец назвали Екатерининским в честь Екатерины I – матери Елизаветы Петровны. Его украшают: парадная лестница, на её площадках скульптуры «Спящий амур» и «Просыпающийся амур». В большом зале на потолке плафон «Триумф России». Кавалерская, Белая, Малиновая, Зелёная – столовые. Портретный и картинный залы. Янтарная комната. Покои Екатерины II. Китайская гостиная и парадный кабинет императора Александра I. Под прямым углом к корпусу дворца примыкает Ансамбль Ч.Камерона: Камеронова галерея, Агатовые комнаты, Висячий сад. Лестница украшена бронзовыми статуями Геркулеса и Флоры. Бронзовые скульптуры: бюсты римских императоров Юлия Цезаря и Марка Аврелия, философов античности Сократа, Гераклита, Платона, Геродота, поэта Гомера, драматурга Софокла, мифических Аполлона, Минерву, Бахуса, Ариадну.

          Где бы ни бывал Пётр I, он в первую очередь обращал внимание на сад. По его мнению, сарскосельский сад должен был носить «учительный» и «потешный» характер, типичный для его любимых голландских садов. По этому образцу в парке было высажено много деревьев. Любимым деревом царя была липа – она хорошо переносила климат этого места, поддавалась стрижке, она просто была очень красива. В парке было много скульптур, целый мир аллегорических, мифологических образцов – богов, героев.

            Первым садоводом был голландец Ван Роозен.

            Во второй половине XVIII века в Англии, Франции, Германии зарождается новое отношение к садам. Законодатель вкусов в садовом искусстве англичанин Н. Певзнер писал: «Свободный рост дерева  – символ свободного роста человека, свободно вьющиеся дорожки и ручейки – свобода мысли, верность природе местности – верность в морали, политике».

            С 1769 года разрабатывался проект пейзажного парка с западной стороны Большого дворца. Садовые мастера Д.Буш и Т.Ильин осуществляли этот проект. Тысячи деревьев разных пород высадили в парке, но главной породой в  пейзажном парке стал дуб, не переносящий обрезки кроны. Дуб – «долгожитель» среди деревьев, свидетель прошлого, он индивидуальность, характер, что в пору романтизма ценим не только в людях, но и в природе. Как говорил архитектор и поэт Н.Львов, удалось «поместить в одну картину сад пышности и сад утехи».

            В настоящее время к западу от Екатерининского дворца простирается зеленый массив Александровского парка, где находятся Александровский дворец – памятник русского классицизма конца XVIII века. На этой территории размещены постройки Китайской деревни, Китайского театра, Драконов мост, Большой Китайский мост, Крестовый мост … Естественным продолжением Александровского парка, является Баболовский парк, который занимает более 200 га и назван по деревне Баболово, которая принадлежала светлейшему князю Г.А. Потемкину-Таврическому.

            К юго-востоку от Александровского парка расположен Екатери-нинский парк: единый ансамбль с Екатерининским дворцом, со Старым садом и пейзажным Английским парком. Украшением одной из аллей парка являются скульптуры: «Воинская доблесть», «Геркулес», в другой нимфы Галатеи, сидящей на дельфине, «Любовь к родине», «Амфитрита», «Персей», «Андромеда», «Мир», «Лицей», «Памятник А.С.Пушкину в Лицейском саду», «Чесменская колонна», «Турецкая баня», «Палладиев мост», «Пирамида», «Готические  Гатчинские ворота», «Эрмитаж», «Грот», фонтан  «Молочница», памятник «А.Д.Ланскому», «Скрипучая беседка».

 Поэт XX века В.А. Рождественский так описывал путь прогулок по Царскому Селу: «Поэт обычно шел по Набережной улице, затем по Садовой до Эрмитажной кухни. Здесь он входил в Екатерининский парк, проходил мимо статуи «Мир», мимо Камероновой галереи, шел берегом Большого пруда; пройдя пруд, поднимала на холм, и выходил к Китайской беседке. Здесь всегда было тихо и безлюдно. Одну из уединенных аллей в районе этой беседки поэт особенно любил. Ее когда-то так и называли – аллеей Анненского».

          C томиком стихов И.Ф.Анненского я прошлась его маршрутом.

 На фоне аккуратно подстриженных кустарников возникали то гордая «Воинская доблесть» скульптура А.Тарсиа, то нежная Галатея на дельфине П. Баратта, то «Мир» - прекрасная женщина, гасящая факел войны.

                                                             Историческая справка

История скульптуры «Мир»

 Мраморная скульптура, расположенная в регулярной части Екатерининского парка,  была приобретена ещё в петровские времена и привезена в Царское Село из Летнего сада. Статуи мифологических персонажей и аллегорий (Персей, Андромеда, Геракл, Воинская доблесть, Патриотизм, Мир, времена года), были исполнены по заказу Петра I для прославления России и для воспитания подданных.

Итальянский скульптор XVIII века Бартоло Модоло – автор статуи  "Раса". Надпись на постаменте в переводе с итальянского – «Мир». 

В аллегорической статуе нет характерной для барочной скульптуры взволнованности и динамичности. Напротив, в позе статуи великолепно переданы спокойствие и полная отрешенность от бурных переживаний, связанных с трагическими событиями войны. Здесь войне противопоставлен мир, воплощенный в образе обнаженной молодой женщины, гасящей факел войны.

  Эту статую Анненский особенно любил и посвятил ей стихотворение. В то время статуя «Мир» стояла недалеко от Эрмитажа, сейчас она перенесена к Екатерининскому парку, поэтому трудно представить её среди густых трав, как это описано у Анненского.

                                                   Расе

 Меж золоченых бань и обелисков славы

Есть дева белая, а вкруг густые травы.

Не тешит тирс её, она не бьёт в тимпан,

И беломраморный её не любит Пан,

Одни туманы к ней холодные ласкались,

И раны чёрные от влажных губ остались.

Но дева красотой по-прежнему горда,

                    И трав вокруг неё не косят никогда…

Не знаю почему - богини изваянье

Над сердцем сладкое имеет обаянье…

Люблю обиду в ней, её ужасный нос,

                    И ноги сжатые, и грубый узел кос.

Особенно, когда холодный дождик сеет,

И нагота ее беспомощно белеет…

О, дайте вечность мне,- и вечность я отдам

За равнодушие к обидам и годам.

Над поэтической строкой…

(Попытка анализа стихотворения)

Стихотворение Анненского «Расе» - хвалебная песнь парковой скульптуре, гимн её беломраморной красоте. Под пером поэта она словно оживает, наделяется чертами характера и настроением:  она обидчива, беспомощна под холодным дождём и под равнодушными взглядами окружающих её богов. «Богини изваянье над сердцем сладкое имеет обаянье богини изваянье…», - признаётся поэт. Горько, что все забыли её, никто за ней не ухаживает, никто не заботится о том, чтобы сохранить эту красоту, она бездушна в своём одиночестве. Люди проходят мимо, они не уделяют статуе особого внимания, даже не подозревая, что они не видят живого существа, у которого тоже есть душа

 Стихотворение отличается строфикой: оно написано двустишиями. Словно медленные шаги, звук которых глухо разносится по аллеям парка и отдаётся в сердце того, кто эти шаги слышит, кто эти строки читает. Резкость, звучность, однозначность и завершённость каждой строфы, при этом певучесть каждой строки, Следующий шаг – и новый взгляд – и новые размышления. Такие чёткие, ясные стихи, но остаётся ощущение затерянности и потерянности в этом мире. Как «дева белая» затерялась среди густых трав, золочёных бань и обелисков славы, так лирический герой потерян и одинок в мире.

                Удивительным показалось мне перечисление, с которого начинается стихотворение: в одном ряду и золочёные бани (царские бани!), и обелиски славы, и мраморная скульптура, и высокие густые травы.  Две строчки - и нарисована картина Екатерининского парка, в котором в гармонии уживается и блеск, и слава, и красота, и обыденность, высокое и земное, возвышенное и будничное.

    В основе стихотворения лежит антитеза (противопоставление). Равнодушию, ненависти, холоду противопоставляется красота: четвёртая строфа начинается с противительного союза «но»:                 Но  дева красотой по-прежнему горда,

                                      И трав вокруг неё не косят никогда. 

                 Лирический герой также противопоставлен миру: он единственный, кто восхищён Расой, он любит и лелеет её, несмотря на изувеченный «ужасный нос», жалеет мраморную статую за её «беспомощную наготу», словно хочет укрыть её от холода и равнодушных взглядов, согреть теплом своей любви, оградить от новых обид и посягательств на красоту.

                    Как и в стихотворении «Конец осенней сказки», вновь появляется образ: « раны черные от влажных губ остались» и вновь противопоставление: черные раны противопоставлены «белой деве» и «беломраморному Пану». Белый цвет мраморных скульптур – символ вечной (на века), неумирающей красоты, искусства, мировой культуры. «Чёрные раны» как знак равнодушия, пренебрежения, безразличия, надругательства.   

«Одни туманы к ней холодные ласкались…» Каждое слово в строке ранит, вызывает боль и горечь: «одни» туманы - только туманы -  проявляли внимание, лишь туманы к ней холодные ласкались. Можно ли приласкать, приголубить, обогреть холодным  прикосновением? В этом оксюмороне «туманы холодные ласкались» заложен  отрицательный  ответ. Даже  совпадение   звуков  [л], [м], [н] отражает не единение, а отторжение: я представляю картину, как туман окутывает одинокую, беззащитную  Расу, она теряется в непроницаемой пелене и становится ещё более  отторгнутой от мира  и  потерянной для  всех.

   Поэтому так потрясают финальные строки   стихотворения, звучащие как заклинание, как призыв к спасению:

                    О, дайте вечность мне,- и вечность я отдам

          За равнодушие к обидам и годам.

«Раса»  Иннокентия  Анненского - это гимн красоте, хвала её бессмертию и всёпобеждающей силе. Раса – воплощение неумирающей красоты, и ей посвящено стихотворение.

                      Гуляя по осеннему парку, нужно прислушаться к тому, о чем шелестят «раззолоченные, но чахлые сады с соблазном пурпура на медленных недугах», прислушиваться к напевам осени, почувствовать сладкую боль одиночества и «красоту утрат». Анненский – поэт осени, любивший ее за «эмалевый колорит» и «нежную невозвратимость ласки»,  «за жёлтый шёлк ковров»  и «солнца поздний пыл».

                                      Сентябрь

Раззолоченные, но чахлые сады

С соблазном пурпура на медленных недугах,

И солнца поздний пыл в его коротких дугах,

Невластный вылиться в душистые плоды.

И желтый шелк ковров, и грубые следы,

И понятая ложь последнего свиданья,

И парков черные, бездонные пруды,

Давно готовые для спелого страданья…

Но сердцу чудится лишь красота утрат,

Лишь упоение в завороженной силе;

И тех, которые уж лотоса вкусили,

Волнует вкрадчивый осенний аромат.

                                  

                                       Над поэтической строкой

                                 (Попытка анализа стихотворения)

Поэт рисует картину увядающей красоты, её осеннего ухода: «солнца поздний  пыл в его коротких дугах» и «парков черные, бездонные пруды», но готовые для «спелого  страданья». Эту картину легче нарисовать, чем описать словами. Странный, непонятный эпитет: «спелое страданье» -  созревшее, накопившееся,    готовое просочиться,  излиться в плаче, в крике, в стихах.

       И вновь меня поражает в этом стихотворении об утратах, уходе, увядании природы множество ярких, радостных красок, которые использует поэт для создания своего «живописного полотна».

     «Раззолочённые» - как удивительно и необычно звучит это слово с приставкой «раз» - словно золото,  раз-бросанное, раз-брызганное, рас-киданное повсюду щедрым  Сентябрём, усеяло все дорожки парка, все деревья. Как же могут быть «чахлыми сады»? Уже в первой строке стихотворения – противоречие.

     Во второй строке поэт кидает на полотно новую краску – «пурпур». Пурпурный – ярко-тёмно-красный цвет, какой-то очень важный, надутый от своего самодовольства. Как же он уживается с «чахлыми садами» и «медленным  недугом», болезнью, немощью?

    «И жёлтый шёлк ковров» открывает вторую строфу. Жёлтый – солнечный цвет, шёлк – мягкая, шелестящая, переливающаяся ткань. Прикосновение с «шёлком ковров» радует и доставляет удовольствие, блаженство, и так неуместны на них «грубые следы».

  В стихотворении  множество жизнеутверждающих понятий: соблазн, пыл, упоение, красота; определений: «в завороженной силе», «душистые плоды», «осенний аромат».  Они преодолевают боль утрат, недуга и страданья. 

 Поэтому последняя строфа стихотворения начинается  с противительного союза «но» и противопоставлена  созданной картине:

Но сердцу чудится лишь красота утрат,

Лишь упоение в завороженной силе;

              «Красота утрат» - опять оксюморон, в котором столько мудрости, кротости, смирения перед неизбежным и восторга перед вечным и неувядающим.

                    И тех, которые уж лотоса вкусили,

                      Волнует вкрадчивый осенний аромат.

Здесь указано на  веру древних греков в волшебную силу цветка лотоса, дарующего блаженство и забвение. Сердце поэта «волнует вкрадчивый осенний аромат», поэт верит в победу красоты над увяданием,  света над мраком и тьмой. Над «чёрными, бездонными» прудами Екатерининского парка витает осенний аромат, который волнует, завораживает, дарит упоение и чудо красоты.

 Стихотворение «Сентябрь» вошло в сборник И.Ф.Анненского «Тихие песни».

             «Дух песен» зашелестел в парке, и «дивное волнение» закружило чьи-то головы. Но еще никто, кроме избранных, не слышал «тихих песен», и не знал еще, какие дивные «трилистники» сложатся на дно «кипарисового ларца». В 1904 году вышел в свет небольшой сборник оригинальных стихов и переводов «Тихие песни» под псевдонимом-анаграммой Ник. Т-о. Эти несколько букв входят в имя «Иннокентий», прочитываются, как местоимение «Никто». В псевдониме был скрыт мифологический намек - так назывался мудрый Одиссей, желавший спастись от ярости одноглазого чудовища-циклопа Полифема, и на его вопрос, как твоё имя, Одиссей ответил:                                                                                           

                     Я называюсь Никто; мне такое название дали

                  Мать и отец, и товарищи так все меня величают.

Кто бы ни был неизвестный поэт, его стихи как песни, раскрывающие душу человека, раскрывали душу Царскосельских парков. Читая «тихие песни» поэта, открываешь для себя совсем особый мир.

А.А.Блоку, не знавшему, кто автор сборника под псевдонимом Ник. Т-о,  анонимность показалась сомнительной. «Хочется, чтобы открылось лицо поэта, которое он как будто от себя хоронит, - и не под  псевдонимом, а под более тяжкой маской, заставившей его затеряться среди сотни книг.…Нет ли в этой скромной затерянности чересчур болезненного надрыва?» - писал поэт. А болезненный надрыв звучал уже в эпиграфе к сборнику «Тихие песни»:

                                                                            Из заветного фиала

В эти песни пролита,

  Но, увы! Не красота…

Только мука идеала.

Идеал – это совершенство, это высшее, лучшее проявление чего-либо, каждый человек стремится к достижению идеала, а художник, поэт в первую очередь. Но достижение идеала требует больших усилий, преодоления трудностей. Я думаю, что стихи, вошедшие в сборник «Тихие песни», поведали читателю о мучительном поиске идеала, красоты, гармонии, вдохновения, огня, который «под розами мучительно храним», как сказано поэтом в стихотворении  «Ненужные строфы».

Ненужные  строфы

Сонет

Нет, не жемчужины, рожденные страданьем,

                    Из жерла черного метала глубина

                    Тем до рожденья их отверженным созданьям

                    Мне одному, увы! Известна лишь цена…

                  

                    Как  чахлая листва пестрима увяданьем

                    И безнадёжностью небес позлащена,

                    Они полны ещё неясным ожиданьем,

                    Но погребальная свеча уж зажжена.

                    Без лиц и без речей разыгранная драма:

                    Огонь под розами мучительно храним,

                    И светозарный бог из чёрной ниши храма…

                   

                    Он улыбается, он руки тянет к ним.

                    И дети бледные Сомненья и Тревоги

                    Идут к нему принять пурпуровые тоги.

               

                                     Над  поэтической  строкой

( Попытка анализа  стихотворения)

Почему так названо стихотворение? Почему поэт пишет это стихотворение, если знает, что его строфы никому не нужны? И кому не  нужны стихи поэта, его мысли, чувства, переживания? Первоначально сонет назывался «Экран», а ещё ранее – «У камина», как отмечено в комментариях в сборнике стихотворений И.Ф. Анненского, вышедшего в серии «Библиотека поэта» в 1990 году. «У камина» - такое «тёплое», «уютное» название, греющее душу. Экран – предмет, закрывающий огонь в камине. Эти черновые названия  разъясняют мне первые непонятные строки стихотворения:

 Нет, не жемчужины, рожденные страданьем,

                    Из жерла черного метала глубина…

Жерло – труба, чёрное отверстие, глубокое, бездонное.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля: «Жерло – отверстие вроде провала, раструба, отверстие до самой глубины какой-либо пустоты, нутра».  «Жемчужина – одно зерно самокатного жемчуга; редкость, драгоценность».

      Стихотворение начинается со слова «Нет», с отрицания, в котором угадывается спор с невидимым собеседником или с самим собой. Сразу звучит отрицательный ответ на какой-то вопрос, нам неизвестный. Всё смутно, непонятно в стихах, названных «ненужными строфами». Но в них сомнение и тревоги лирического героя, знающего цену редким драгоценностям.

«Рожденные страданьем», «отверженные созданья», «увяданье», «безнадёжность», «неясное ожиданье», «погребальная свеча», «разыгранная драма», «сомненье», «тревога». Эти столь созвучные слова и словосочетания определяют основные мотивы сонета: мотивы утраты, ухода, умирания, отверженности того, что дорого лирическому герою, без чего немыслима жизнь, но что недостижимо. «Но погребальная свеча уж зажжена», и, кажется, что нет места надежде. И всё-таки чудо происходит.                    

                    «И дети бледные Сомненья и Тревоги

                    Идут к нему принять пурпуровые тоги». Эти строки  переносят меня в Царскосельский парк, я вижу скульптуры, украшающие парк, напоминающие

об античной красоте и гармонии. Значит, красота жива и кому-то нужна, поэтому и звучат эти «ненужные строфы», рождённые страданьем и безнадежностью, но светозарные и позлащенные,  напоминающие о красоте, утраченном величии и достоинстве.  Пурпуровые тоги – торжественное одеяние консулов в Древнем Риме, атрибут славы.

Я воспринимаю это стихотворение как продолжение стихов о сентябре: и слова повторяются, и образы («чахлая листва» - «чахлые сады», «чёрные пруды» - «из жерла чёрного», «из чёрной ниши храма»; «раззолоченные» - «позлащена», «с соблазном пурпура» - «пурпуровые тоги»), и принцип построения, и антитеза, лежащая в основе поэтических размышлений. Горестная, тревожная, траурная музыка звучит в этих поэтических строчках, в этих «ненужных строфах».   Музыка завораживает, она изливает страдание, она  помогает преодолеть его. 

Музыка льётся из «заветного фиала», мучительный поиск идеала продолжается.       

             Я на дне

Я на дне, я печальный обломок,

Надо мной зеленеет вода.

Из тяжелых стеклянных потемок

Нет путей никому, никуда…

Помню небо, зигзаги полета,

Белый мрамор, под ним водоем,

Помню дым от струи водомета,

Весь изнизанный синим огнем…

Если же верить тем шепотом бреда,

Что томят мой постылый покой,

Там тоскует по мне Андромеда[1]

С искалеченной белой рукой.

Над поэтической строкой…

                                        (Попытка анализа стихотворения)

 Стихотворение помещено в цикл стихотворений «Трилистник в парке». Под стихотворением стоит дата: 20 мая 1906г. город Вологда.

 «Я на дне, я печальный обломок». Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля: «Облом – все, что не цело, что обломано; обломок – отломанная от чего, или обломанная кругом вещь». Обломок -  часть без целого.

Читая стихотворение Анненского, я представляю картину: безбрежное водное пространство, и среди волн маленький, затерявшийся обломок корабля, лодки или судёнышка после кораблекрушения… Полное отчаяние и полное безверие на спасение… Н о олицетворение… «печальный обломок»заставляет задуматься о другом.

 Поэт находится вдали от Царского Села. Но в минуту безверия и безнадежности, в минуту, когда кажется, что всё погибло, «нет путей никуда, никому» (на одной строке три отрицания!), память воскрешает «белый мрамор», «под ним водоём», «дым от струн водомёта», память возвращает в Царскосельский парк, и вновь  даруется надежда на спасение. Анафора во второй строфе – повторение слова «помню» - усиливает впечатление, насколько дорого и близко лирическому герою то, что он перечисляет.

Происходит восхождение от безграничного отчаяния и безверия,  от мысли, что «нет путей никому, никуда», к вере и утверждению, что спасти от тоски, гибели может только красота, пусть искалеченная, но манящая, зовущая, дарующая веру в спасение, надежду:

                    Там тоскует по мне Андромеда

С искалеченной белой рукой.

В Екатерининском парке установлена  статуя «Андромеда» работы неизвестного скульптора XVIII века. Андромеда – героиня древнегреческого мифа – прекрасная девушка, единственная дочь эфиопского царя Кефея и Кассиопеи, была прикована к скале, чтобы  спасти страну эфиопов от страшного чудовища, пожиравшего людей.  Восхищенный  красотой девушки Персей спасает её.

Теперь Андромеда спасает лирического героя стихотворения И. Анненского. Она искалечена, она также утратила цельность, она тоже тоскует по гармонии.

«Я на дне» - это стихотворение-размышление, горестное, медлительное, о чём свидетельствуют многоточия в конце первой и второй строфы. Этот знак препинания очень часто встречается в стихах И. Анненского. Известный литературовед, академик М.Л. Гаспаров  в книге «О русской поэзии» заметил, что Анненский пишет прерывисто, "чтобы в разрывы предложений просвечивало, угадывалось, невыраженное и невыразимое".

Историческая справка

Слово о поэте

 Иннокентий Фёдорович Анненский  родился 20 августа 1855 года в Омске. С детства  любил заниматься историей и словесностью и чувствовал антипатию ко всему элементарному и банально-ясному».

      Писать стихи начал довольно рано (с 1870г.). Себя он называл мистиком  и «бредил религиозным жанром» испанского художника  XVII в. Б.Э.Мурильо, который и старался «оформлять словами». Следуя совету старшего брата, известного экономиста и публициста Н.Ф. Анненского, считавшего, что до 30 лет не надо публиковаться, Иннокентий Анненский не предназначал свои поэтические стихи для печати. 

В 1879 году Анненский окончил историко-филологический факультет Петербургского  Университета по отделению сравнительного языкознания. После окончания университета началась его педагогическая деятельность.

С осени 1879 г.  преподаёт латынь и греческий язык в частной гимназии (с правами «казённых») Ф.Ф.Бычкова, Я.Н.Гуревича в Петербурге. В 1890 г. читает лекции на высших женских (Бестужевских) курсах.

В 1891 – 1893 годах И.Ф. Анненский - директор Коллегии Павла Галагана (закрытое среднее учебное заведение соответствовало старшим классам мужской гимназии). С 1893 г. Анненский – директор 8-ой гимназии в Петербурге,  с 1896 г. – директор Николаевской гимназии в Царском Селе. В 1906г. переведён на должность инспектора Петербургского учебного округа. Он преподавал древние языки, историю античной литературы, русский язык, теорию словесности. Как вспоминает его сын, отец знал 14 языков. Анненский – учитель, поэт, переводчик.

Современница Анненского Л.Я.Гуревич в статье, посвященной его памяти, писала: «Рассказы гимназистов, его учеников, дополненные личными впечатлениями, рисовали образ учителя, не похожего на учителя, не похожего на обыкновенных русских учителей, изысканного, светски-любезного в обращении со старшими и младшими, по-европейски  корректного, остроумного, с каким-то особенным, индивидуальным изломом в изящной стройной фигуре,  в приёмах и речах… Как необычен был облик Анненского с другими учителями. Благосклонный, приветливо-важный взор, медлительная, ласковая речь с интонациями доброго старого барства. Туго накрахмален высокий воротник, подпирающий подбородок и замкнутый широким галстуком старинного покроя. А там, за этой маскою,- ирония, печаль и смятение, там – пафос античной трагедией уживается с русскою тоскою».

В 1927г. искусствовед и поэт  Э. Голлербах  в одной из своих газетных статей подчёркивал, что Анненский  «пленял своих учеников высоким строем души, лирической и благородной».

Когда потухал свет во всех окнах, его окна во втором этаже на Малой улице в Царском Селе ещё светилось  желтым сиянием: там, в кабинете директора, изысканные ямбы слагались в тончайшие узоры, и светлел «над шкафом профиль Еврипида», внимавшего чуждой ему речи, вновь повторяющей слова его героев.

Иногда  у Анненских устраивались литературные вечера, на которых  собирался узкий круг знакомых. Хозяин дома читал свои переводы, новые стихи и заметки. Литературные занятия были подлинным смыслом его жизни. 28 ноября 1899г. Анненский писал своей родственнице А.В.Бородиной: « Моя жизнь идёт по-прежнему по двум руслам: педагогическому и  литературному… Нисколько не смущаюсь тем, что работаю исключительно для будущего, всё ещё питаю твердую надежду в пять лет довести до конца свой полный перевод и художественный анализ Еврипида – первый на русском языке, чтоб заработать себе строчку в истории литературы -  в этом  все мои мечты.».

Всё более настороженно относилось к Анненскому его начальство по службе. 7 января 1901г. он пишет А.В.Бородиной: «Не знаю, долго ли мне придётся быть директором.…Как назло, если бы Вы только знали, как у меня теперь работает голова, сколько я пишу, перевожу, творю…»

В 1905г. Анненский осмелился защитить своих старшеклассников  Царскосельской гимназии, принимавших участие в уличных демонстрациях 1905года. Это было неслыханной дерзостью! Он говорил тогда: «Молодёжь прекрасна во всех благородных порывах и возвышенных движениях души!». Он разрешил отслужить в женской гимназической церкви панихиду по казненному революционеру – лейтенанту П.П. Шмидту. В конце 1905г. Анненский был отстранен от директорства в гимназии.

        Он очень переживал, что остался без своих учеников. Э.Ф.Голлербах писал: «Учителем И.Ф.Анненский был по призванию – из греческой грамматики он делал поэму. Он был кумиром своих учеников и учения».

 Город муз сыграл в  жизни И.Ф. Анненского важную роль: здесь он пережил и тревоги, и потрясения, здесь он служил людям, здесь он стал поэтом.  Здесь он воспел окружающий его мир, людей,  природу. И мир, запечатленный в его стихах, не иллюзия, а земной, материальный.

                          

III. «Нимфа  с Таицкой  водой»

 В альбом Л.И. Микулич-Веселитской – писательнице – старожилке Царского Села - Анненский написал о Царском Селе:  

         Там на портретах строги лица,

         И тонок там туман седой,

         Великолепье небылицы

         Там  нежно веет резедой.

         Там нимфа  с Таицкой  водой,

         Водой, которой не разлиться,

         Там стала лебедем Фелица

         И бронзой Пушкин молодой.

          Там воды зыблются, светло

          И гордо царствуют березы,

          Там были розы, были розы,

          Пускай в поток их унесло.

 

           Там всё, что навсегда ушло,

           Чтоб навевать сиреням грёзы.

         

           Скажите: « Царское Село», -

           И улыбнёмся мы сквозь слёзы.

Лебедь – образ местного духа-покровителя (на Большом озере Екатерининского парка плавали лебеди).

     Фелица - героиня «Сказки о царевиче Хлоре», сочиненной Екатериной II, которую Державин под этим именем воспел в своей оде «К киргиз-кайсацкой царевне Фелице».

«Бронзой Пушкин молодой» – имеется в виду памятник Пушкину в лицейском саду работы  Р.Р. Баха.

Таицкая вода – таицкие ключи недалеко от Царского Села, питавшие город и его церковные фонтаны и пруды.

Нимфа с  Таицкой водой  - статуя «Девушка с разбитым кувшином»              («Молочница») работы скульптора П.П.Соколова.  

                                                                 Историческая справка

История создания скульптуры

«Молочница с разбитым кувшином»

 Павел Петрович Соколов был придворным скульптором при императоре Александре I и Елизавете Алексеевне. Павел Петрович Соколов родился 16 июня 1764г. В Петербурге, в 1770 году был принят в число воспитанников петербургской Академии художеств. Окончив курс по ваянию с большой золотой медалью, на правах пенсионера Академии Художеств,  Соколов едет в Париж на три года для совершенствования. По возвращении на родину скульптор много и упорно работает, овладевая техникой, совершенствуя мастерство. Вершиной творчества мастера является отлитая в бронзе в литейной мастерской Императорской Академии художеств по его модели «Молочница с разбитым кувшином».  «Молочница» - это героиня одной из басен поэта-классициста Жана Лафонтена (1621-1695г.). Есть предположение, что прообразом девушки, увековеченной скульптором, послужила императрица Елизавета Алексеевна. Но об этом я размышляю в другой работе. Статуя появилась в Екатерининском парке в 1816 году, в годы, когда Пушкин учился в Царскосельском лицее. Спустя много лет, осенью 1830г. в Болдине А. С. Пушкин воспел знаменитую царскосельскую статую-фонтан,  сделал ее знаменитой.

                    Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила,

Дева печально сидит, праздный держа черепок.

Чудо! Не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой.

Дева, над вечной струей, вечно печально сидит.

Урна во времена античности — сосуд для сбора и захоронения праха умерших.        Урна — не простой сосуд. В «Словаре сюжетов и символов в искусстве» Джеймс Холл пишет: «Урна — толстая круглая невысокая ваза с довольно широким горлом. Лежащая на боку, возможно, с выливающейся из неё водой, она является типичным атрибутом — как в античности, так и в эпоху Ренессанса и более позднее время — Бога, который, как считалось, обитал в реке».

В начале Великой Отечественной войны, перед вступлением в город Пушкин немецких частей, статую «Молочницы» зарыли в землю; благодаря этому фонтан не пострадал. Ныне бронзовый оригинал  (авторская гипсовая модель хранится в Государственном Русском музее) помещен в фонды музея-заповедника, а в парке установлена копия, отлитая в 1990 году.

Вот уже почти два века зимой и летом, весной и осенью сидит печальная дева, подперев щеку рукой, и глядит отрешенно-задумчиво на разбитый кувшин, из горлышка которого тонкой струйкой течёт вода.  Девушка не обращает  внимания ни на шелест деревьев, ни на смену времён года, ни на голоса посетителей Екатерининского парка. Но она, «нимфа  с Таицкой  водой,  водой, которой не разлиться»,  продолжает вдохновлять поэтов, художников, композиторов. И я осмелюсь поспорить с поэтом Анненским: вода из кувшина царскосельской нимфы разливается, выливается в новые удивительные произведения искусства: стихи, рисунки, музыку.

Только в книге «Царское Село в поэзии» опубликовано более трёх десятков произведений о «Царскосельской  статуе». Мне очень нравится описание статуи в стихотворении Анны Ахматовой:

                                

                       И ослепительно стройна,

                       Поджав незябнущие ноги,

                       На камне северном она

                       Сидит и смотрит на дороги.

                        Я чувствовала смутный страх

                       Пред этой девушкой воспетой,

                       Играли на ее плечах

                       Лучи скудеющего света.

                       И как могла я ей простить 

                       Восторг твоей хвалы влюбленной…

                       Смотри, ей весело грустить,

                       Такой нарядно обнаженной.

Меня поразили оксюмороны в двух последних строчках: «весело грустить» и «такой нарядно обнажённой». Это взгляд поэта. Я буду об этом размышлять.

 Когда слушаешь замечательный романс Ц.Кюи, положившего на музыку «Царскосельскую статую» Пушкина, еще больше усиливается ощущение медленного течения воды в фонтане, которая не сякнет. Один из популярнейших пейзажистов XIX века Мартынов Андрей Ефимович изобразил на своей литографии, раскрашенной акварелью, «Девушку с кувшином», которая, печально склонив голову, сидит на большом камне с черепком в руке.

 Историческая справка. Мартынов Андрей Ефимович (1768-1826гг.) – закончил Академию художеств, получил звание академика и стал советником Академии. Начал свой путь как живописец, а потом основное место в его творчестве заняла графика, гравюра, литография. Художник сам в собственной мастерской литографировал оттиски.

Этой статуей подолгу любовалась балерина Галина Уланова, стремясь постичь её пластику, грацию, очарование.

Иногда кажется, что царскосельская молочница хранит мысли тех людей, которые к ней приходят, но она не выдает ни своей, ни чужой тайны. Я тоже нарисовала эту девушку и попыталась передать в рисунке своё трепетное и тихое восхищение тою, что является музой поэтов, художников, композиторов.

Скульптура-фонтан «Нимфа с Таицкой водой» - это кастальский ключ, источник вдохновения.

Кастальский источник (Кастальский ключ) — родник на горе Парнас, около Дельф (в Центральной Греции). В Древней Греции Кастальский ключ почитался как священный ключ бога Аполлона и муз, дарующий вдохновение поэтам и музыкантам. По одной из версий название источника происходит от имени нимфы Касталии, которая, чтобы избежать преследования Аполлона, бросилась в этот источник. Со временем Кастальский ключ стал считаться источником вдохновения. А способность давать пророческую силу ему начали приписывать позднее, когда в фольклоре появились мифы о музах. Кастальский ключ использовался для совершения ритуальных омовений паломниками при посещении Дельф, а также пифией перед началом её прорицаний. Способность давать пророческую силу ему стали приписывать в позднее время; символом поэзии он начал считаться только с эллинистической эпохи.

«Кастальский ключ волною вдохновенья                                                                        В степи мирской изгнанников поит, - писал Пушкин в стихотворении «Три ключа». Судьба и поэзия Пушкина вдохновляла Анненского, судьба и творчество И.Ф.Анненского служат источником вдохновения поэтов ХХ века.

                                           V. «Бронзовый поэт» 

В 1899 году в России отмечалось 100-летие со дня рождения А.С. Пушкина. Анненский был одним из организаторов сбора  средств  на сооружение памятника поэту в Царском селе. Пушкинские торжества были крупным событием в культурной жизни Царского села, и Анненский воспринял их как праздник города. 26 мая 1899 г. В лицейском саду состоялась закладка памятника Пушкину. На следующий день в Китайском театре Анненский выступил с речью «Пушкин и Царское Село». Речь его явилась одной из ярких страниц пушкиноведения того времени. Закончил он ее следующими словами: «…истинный гений – хранитель наших садов не мог их покинуть, и вчера мы положили первый камень для его Царскосельского памятника. Под резцом художника образ поэта уже воплотился, и скоро молодой и задумчивый от наплыва еще неясных творческих мыслей Пушкин снова будет глядеть на свои любимые сады, а мы, любуясь им, с нежной гордостью повторять:

«Он между нами жил». 15 октября 1900 году памятник Пушкину был торжественно открыт. Скульптор Бах изобразил юного поэта в момент творческих раздумий, сидящим на старинной чугунной скамье, подперев рукой голову.

 На гранитном постаменте памятника высечено: «Александру Сергеевичу Пушкину», и с трех сторон – строки из произведений великого поэта. Цитаты подбирал Анненский. К числу лучших стихотворений, посвященных этому памятнику, относится и стихотворение И.Ф. Анненского «Бронзовый поэт»:

          На синем куполе белеют облака,

            И четко ввысь ушли кудрявые вершины,

            Но пыль уж светится, а тени стали длинны,

                        И к сердцу призраки плывут издалека.

                        Не знаю, повесть ли была так коротка,

                        Иль я не дочитал последней половины?..

                        На бледном куполе погасли облака,

                        И ночь уже идет сквозь черные вершины…

                        И стали – и скамья и человек на ней

                        В недвижном сумраке тяжелей и страшней.

                        Не шевелись – сейчас гвоздики засверкают,

                        Воздушные кусты сольются и растают,

                        И бронзовый поэт, стряхнув дремоты гнет,

                      С подставки на траву росистую спрыгнет.

Так и кажется, что «бронзовый поэт» поднимется, а лучше, как у Анненского, легко «спрыгнёт» и отправится бродить по росистой траве, по дорожкам и аллеям Царскосельских парков…  И он  непременно увидит, что «на любимой скамье у пруда смотрит Анненский в сад опушенный,

 и услышит, как «кастальская льется струя из кувшина у бронзовой Девы…»

                      VI.  «Кастальский ключ» русской поэзии

Приложение

В последней части своей работы я хочу привести стихи русских поэтов ХХ века, посвящённые И.Ф. Анненскому. «Наши лучшие поэты — Мандельштам, Пастернак, Ахматова и даже Цветаева и Маяковский учились у него, испытали его влияние. “Родная тень в кочующих толпах” на вокзале в стихах Мандельштама — это Анненский (он умер на ступенях Царскосельского вокзала)», - утверждает литературовед Е. Невзглядова в статье «Тоска белого камня».

Ахматова не раз говорила о том, что своим учителем в поэзии она, прежде всего, считала Анненского: «Я веду своё «начало» от стихов Анненского». В 1945 году она написала стихотворение под знаменательным заглавием «Учитель», с подзаголовком «Памяти Иннокентия Анненского»:

                          А тот, кого учителем считаю,

 Как тень прошёл и тени не оставил,

                Весь яд впитал, всю эту одурь выпил,

 И славы ждал, и славы не дождался,

 Кто был предвестьем, предзнаменованьем

                 Всего, что с нами после совершилось,

                 Всех пожалел, во всех вдохнул томленье –

                 И задохнулся…

 Поэт Николай Гумилёв выразил свою признательность и благодарность учителю в стихотворении «Памяти Анненского»:

                           К таким нежданным и певучим бредням 

        Зовя с собой умы людей,

  Был Иннокентий Анненский последним

 Из царскосельских лебедей.

 

Я помню дни: я, робкий, торопливый,    

                                       Входил в высокий кабинет,

                    Где ждал меня спокойный и учтивый,

                                      Слегка седеющий поэт.

 

                   Десяток фраз, пленительных и странных,

                                       Как бы случайно уроня,

                   Он вбрасывал в пространство безымянных

                                       Мечтаний – слабого меня.

                   О, в сумрак отступающие вещи 

                                       И еле слышные духи,

                   И этот голос, нежный и зловещий,

                                       Уже читающий стихи!      

                   В них плакала какая-то обида,

                                       Звенела медь и шла гроза,

                    А там, над шкафом, профиль Эврипида

                                       Слепил горящие глаза.

                 …Скамью я знаю в парке; мне сказали,

                                        Что он любил сидеть на ней,

                       Задумчиво смотря, как сини дали

                                         В червонном золоте аллей.

                  Там вечером и страшно и красиво,

                                         В тумане светит мрамор плит,

                   И женщина, как серна боязлива,

                                          Во тьме к прохожему спешит.

                   Она глядит, она поёт и плачет,

                                          И снова плачет и поёт,

                   Не понимая, что всё это значит,

                                           Но только чувствуя – не тот.

 

                             Журчит вода, протачивая шлюзы,

                                             Сырой травою пахнет мгла,

                   И жалок голос одинокой музы,

                                             Последней – Царского Села.

                            Всеволод  Рождественский 

                                                       Город Пушкина

                                 Нет, не мог он остаться в былом!

                       Неподвластный обычным законам,

                       Бывший некогда Царским Селом,

                       Стал он царственным муз пантеоном.

                       Видел город сквозь грохот и тьму

                       Над собой раскаленное небо,

                                 Вражьей злобой прошло  по нему 

                       Беспощадное пламя Эреба.

                       Но над пеплом есть праведный  суд, 

                       И ничто не уходит в забвенье.

                       Музы, в свой возвращаясь приют,

                       За собой ведут поколенья.

 

                       Сколько  струн, незабвенных имен

                       Слышно осенью в воздухе мглистом,

                       Где склоняются липы сквозь сон

                       Над бессмертным своим лицеистом!

                       К белым статуям, в сумрак аллей,

                       Как в Элизиум древних видений, 

                       Вновь на берег эпохи своей

                       Возвращаются легкие тени.

                       На любимой скамье у пруда

                       Смотрит Анненский в сад опушенный,

                       Где дрожит одиноко звезда

                       Над дворцом и Кагульской колонной.

                                 А старинных  элегий печаль 

                       Лечит статуй осенние раны,

                       И бросает Ахматова шаль 

                       На продрогшие плечи Дианы.

 

                       Юность Пушкина, юность твоя

                       Повторяет свирели напевы,

                       И Кастальская льется струя

                       Из кувшина у бронзовой Девы.

                                                        Всеволод  Рождественский

Э.Голлербаху

Царское село

                        Сквозь падающий снег над будкой с инвалидом

                       Согнул бессмертный лук чугунный Кифаред.

                       О, Царское Село, великолепный  бред,

                       Который некогда был ведом аонидам!

                       Рождённый в сих садах, я древних тайн не выдам.

                       (Умолкнул голос муз, и Анненского нет…)

                       Я только и могу, как строгий тот поэт,

                     

                       На звезды посмотреть и «всё простить обидам».

             Воспоминаньями и рифмами томим,

             Над круглым озером метется лунный дым,

             В лиловых сумерках уже сквозит аллея,

             И вьюга шепчет мне сквозь легкий лыжный свист.

             О чём задумался, отбросив Апулея,

             На бронзовой скамье кудрявый лицеист.  

Эрих Голлербах

Царскосельские стихи

                      

                       К былым годам я памятью влеком …

            Старинный наш припоминаю дом,

            Где в оны дни бывали Пушкин, Пущин,

            Его уж нет. Вишнёвый сад запущен.

            Жасмин заглох. Гнилые пни торчат.

            Я ухожу в глухой приют дриад,

            В тенистый парк. Убор его редеет.

            Под огород цветущий вспахан склон.

            У колоннад, что строил Камерон,

            Кумачный флаг над Эрмитажем рдеет….

            О, если бы воскреснуть  мог Персей,

            Окаменевший в сумраке аллей,

            И над Медузой одержать победу!.. 

            Но не найти к минувшему дорог.

            Седой Борей угрюмо трубит в рог,

            И слезы льет нагая Андромеда.

Заключение

Итоги исследования

 Я открыла для себя стихи  замечательного поэта начала XX века И.Ф. Анненского. С томиком его стихов прошла по аллеям парков Царского Села, вгляделась в их осеннюю красоту, присмотрелась более внимательно и пристально к скульптурам, украшающим парки.

              Я овладела некоторыми приёмами анализа поэтических текстов, освоила литературоведческие термины и научилась применять их в своих размышлениях о стихах.

              Я научилась вглядываться и вслушиваться в поэтическое слово, видеть поэтический образ, рисовать картину, созданную словом поэта. Красота парков Царского Села и стихи И.Ф. Анненского вдохновили меня на создание рисунков: «Парк осенью», «Нимфа с Таицкой водой», «Раса». Мне хотелось передать в них впечатление от прочитанных стихов, свой отклик на эти стихи. В статье Елены Невзглядовой «Тоска белого камня» я натолкнулась на строчки: «Особый звук поэзии Анненского связан с тонкими и неуловимыми впечатлениями, звук, щемящий и тихий, его можно услышать сочувствующей, родственной душой». Мне кажется, я услышала этот тихий и щемящий звук…

За пределами данной работы остались мои размышления о стихах Иннокентия Анненского «Листы», «Осенняя эмаль», «Бронзовый поэт», а также раздумья о стихах, посвящённых поэту и приведённых мною в приложении. Невозможно в работе о поэте и его творчестве поставить точку. Я думаю, что томик стихов И.Ф. Анненского будет всегда у меня под рукой, не раз я ещё приеду в Царское Село и вместе с поэтом Иннокентием Анненским прогуляюсь по  паркам, где «гордо царствуют берёзы», где «нежно веет резедой»…

 Я благодарна своему учителю литературы Филатовой Светлане Алексеевне: она предложила мне почитать стихи Анненского, когда узнала, что я люблю приезжать в Царское Село и бродить по его паркам. Светлана Алексеевна учит меня читать стихи, слышать интонацию поэта, видеть образ, рождённый словом. Благодаря Светлане Алексеевне я прочитала столько замечательных стихов. Я хочу сказать спасибо бабушке: она брала для меня книги во взрослой библиотеке, вместе со мной их читала, помогала отбирать нужный материал.

                                                 Толковый словарик

Пурпуровые тоги – торжественное одеяние консулов в Древнем Риме; здесь - эмблема славы.  

Тимпан - древнее музыкальное орудие, бубны, литавры, барабан. 

Тирс - палка, жезл с сосновой шишкой на верхнем конце, обвитый плющом и виноградными листьями.

Пан - в древнегреческой мифологии бог лесов и пастбищ, покровитель пастухов и охотников.

Обаянье - очарование, покоряющее влияние, притягательная сила.

Изваянье - изображение статуи в полный рост

Чахлый - вянущий, сохнущий, хилый, худой и болезненный.

                                  Словарь  литературоведческих  терминов

 Сонет - (итал. Sonette – песенка) – стихотворная форма : стихотворение из 14-ти строк, состоящее из двух четверостиший (катренов) и двух трёхстиший (терцетов). Возник в Сицилии в  XIII веке, позднее к этой форме обращались Ф.Петрарка, Данте, У.Шекспир. В XX веке русский сонет стал популярным жанром философской и любовной лирики.

 Катрен - (четверостишие) (франц. Quatrain – четыре ) – разновидность строфы : четверостишие, строфа из четырёх стихотворных строк ( стихов).

 Терцет - (трёхстишие) (итал. Terzetto – третий) – разновидность строфы: строфа из трёх стихотворных  строк ( стихов) с преобладающими схемами рифмовки: ааа ( рифмуются все три стиха), ааб (рифмуются два стиха, а третий нет).

Сонет состоит из трёх четверостиший и заключительного двустишия.  

 Двустишие (дистих) – простейшая разновидность строфы: сочетание двух стихотворных строк, которые связываются общей рифмой и, как правило, одинаковым ритмическим строением. 

Строфа - (греч. Strophё, букв. Поворот) – группа стихов с заданным количеством строк и расположением рифм,  обычно повторяющимся в других таких же группах. В большинстве случаев строфа представляет собой законченное синтаксическое целое.

  Рифма - (греч. Rhythmos- соразмерность) – одинаковое или сходное звучание концов двух или более стихотворных строк (стихов), отмечающее их границы и связывающее их между собой.

 Антитеза - (от греч. Anti – против  и thesis – положение) - противопоставление, создающее эффект резкого контраста.

Оксюморон -  (оксиморон) (греч. Oxymoron – остроумно-глупое) – вид тропа : словосочетание, составленное из слов, противоположных по смыслу, основанное на парадоксе.

  Тропы - (греч. Tropos – поворот. Оборот речи) – слова и выражения, используемые в переносном значении с целью усиления образности языка,

Художественной выразительности речи. В основе любого тропа -сопоставление  предметов и явлений.

  Парадокс - (греч. Paradoxos – странный , неожиданный, противоречащий здравому смыслу – суждение, высказывание, отличающееся глубиной мысли, но противоречащее традиционным понятиям и представлениям,  расходящееся со здравым смыслом или даже опровергающее его.

 Анафора - (греч. Anaphora – вынесение вверх) – стилистическая фигура: единочатие,  повторение слова или группы слов в начале стихотворных строк или прозаических фраз; одна из разновидностей параллельных синтаксических конструкций. 

 Стилистические фигуры - (лат. Figura – очертание, вид.образ) – обороты речи, отступающие от обычного её течения и призванные эмоционально воздействовать на читателя или слушателя. 

 Параллелизм - (от греч. Parallelos  - идущий рядом) психологический- стилистический  приём в произведениях :  аналогия. Сближение явлений  (природы и человеческой жизни).

Метафора - (греч. Metaphora – перенос) – вид тропа, основанный на переносном значении слова: употребление одного предмета или явления другому; скрытое сравнение, построение на сходстве или контрасте явлений, в котором слова «как», «как будто», «словно» отсутствуют, но подразумеваются.

                                          Список использованной  литературы

1. Иннокентий Анненский. Избранные произведения. Изд. Ленинград.           

 « Художественная литература». Ленинградское отделение. 1988г.

2.  А.Н.Петров. Пушкин. Дворцы и парки. Издательство «Искусство». Ленинград. Москва.1964г.
3.  Э.Голлербах. Город муз. Царское село в поэзии.«Арт – люкс» Санкт-Петербург. 1993г.
4.  Г.Г. Бунатян. Город муз. Петербургская коллекция. Литературные памятные места города Пушкина. 2001г.
5.  Царское Село в поэзии. 1750-2000г. Антология. 122 поэта о Городе Муз.
6.  Русские поэты «Серебряного века». Сборник стихотворений в 2-х томах. Том первый. Символисты. Ленинград. Издательство Ленинградского университета.1991г. Том второй. Акмеисты. Ленинград.  Издательство Ленинградского университета.1991г.
7. Поэзия Серебряного Века. Антология поэзии. Издательство Санкт- Петербург «Паритет»2008г.
8. Лирика Серебряного века. Золотая серия поэзии. Москва. Эксма.2008г.
9. Пригороды Санкт- Петербурга. Вопросы и ответы. 300-летию Санкт-  

Петербурга посвящается. Издательство Санкт- Петербург «Паритет»2001г.

10.  Е.В. Дмитриева. Пригороды Санкт-Петербурга. Пособие по истории

      города. Санкт-Петербург. Корона принт.  2005г.

11. Санкт-Петербург. Занимательные вопросы и ответы. Издательство «Паритет». СПб, 2006г.
12.  В.В.Нестеров. Львы стерегут город. Санкт- Петербург. «Искусство», СПб,  2001г.

       13.  А.Д. Калюжная . Мифы и были в скульптуре Северной Пальмиры. Издательство второе, исправленное и дополненное. Санкт-Петербург, «Норинт» 2007г.

14. С.П. Белокурова. Словарь литературоведческих терминов. Санкт-Петербург «Паритет» 2006г

Елена Невзглядова. Тоска белого камня. О поэзии Иннокентия Анненского. http://annensky.lib.ru/notes/nevzgl.htm