«Почему приблизился к нам Лермонтов?..»

    По небу полуночи ангел летел,

    И тихую песню он пел,

    И месяц, и звезды, и тучи толпой

    Внимали той песне святой.

Д.С. Мережковский. М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества

 Почему приблизился к нам Лермонтов? Почему вдруг захотелось о нем говорить?

       Рассказывают, будто бы у Лермонтова был такой «тяжелый взгляд», что на кого он смотрел пристально, тот невольно оборачивался. Не так ли мы сейчас к нему обернулись невольно?

       Стихи его для нас, как заученные с детства молитвы. Мы до того привыкли к ним, что уже почти не понимаем. Слова действуют помимо смысла.

       Помню, когда мне было лет 7-8, я учил наизусть «Ангела» из старенькой хрестоматии с истрепанным зеленым корешком. Я твердил: «По небу полуночи», не понимая, что «полуночи» родительный падеж от «полночь»; мне казалось, что это два слова: «по» и «луночь». Я видел картинку, изображавшую ангела, который летит по темно-синему, лунному небу: это и была для меня «луночь». Потом узнал, в чем дело; но до сих пор читаю: «по небу, по луночи», бессмысленно, как детскую молитву.

  Есть сила благодатная

  В созвучье слов живых,

  И дышит непонятная,

  Святая прелесть в них.

       Я также узнал, что нельзя сказать: «Из пламя и света», а надо: из пламени. Но мне нравилась эта грамматическая ошибка: она приближала ко мне Лермонтова.

       Потом, в 12-13 лет, я уже для собственного удовольствия учил его наизусть. Переписывал «Мцыри» тщательно, в золотообрезную тетрадку, и мне казалось, что эти стихи я сам сочинил.

       Пушкина я тогда не любил: он был для меня взрослый; Лермонтов такой же ребенок, как я.

    В то утро был небесный свод

    Так чист, что ангела полет

    Прилежный взор следить бы мог.

       Вот чего Пушкин не сказал бы ни за что. Взор его был слишком трезв, точен и верен действительности. Он говорит просто:

       Последняя туча рассеянной бури,

       Одна ты несешься по ясной лазури.

       Но эта пушкинская "ясная лазурь" по сравнению с бездонно-глубоким лермонтовским небом казалась мне плоской, как голубая эмаль.

       С годами я полюбил Пушкина, понял, что он велик, больше, чем Лермонтов. Пушкин оттеснил, умалил и как-то обидел во мне Лермонтова: так иногда взрослые нечаянно обижают детей. Но где-то в самой глубине души остался уголок, не утоленный Пушкиным.

       Я буду любить Пушкина, пока я жив; но когда придет смерть, боюсь, что это примирение:

       И пусть у гробового входа

       Младая будет жизнь играть,

       И равнодушная природа

       Красою вечною сиять, - покажется мне холодным, жестоким, ничего не примиряющим, - и я вспомню тогда детские молитвы, вспомню Лермонтова.

       Не потому ли уже и теперь сквозь вечереющий пушкинский день таинственно мерцает Лермонтов, как первая звезда.

       Пушкин - дневное, Лермонтов - ночное светило русской поэзии. Вся она между ними колеблется, как между двумя полюсами - созерцанием и действием.

        Голос Божий пророку:

       Глаголом жги сердца людей - услыхал Пушкин, но не последовал ему, не сделался пророком, идущим к людям, а предпочел остаться жрецом, от людей уходящим:

        Подите прочь! Какое дело

       Поэту мирному до вас?

       Поэт - жрец, а жертва Богу - жизнь людей. Толпа не зажигается огнем пророка, а «плюет на алтарь», где горит огонь жреца.

       В жизни Пушкин весь на людях, но в творчестве один» «Ты - царь; живи один».

        Лермонтов обратно: в жизни один, в творчестве идет к людям; пусть не доходит, но идет; пусть ненавидит, но не бесстрастен.

         Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв,  -  говорит Пушкин.

       Бывало, мерный звук твоих могучих слов

        Воспламенял бойца для битвы, - говорит Лермонтов. Поэт - кинжал, кинжал - «спутник героя».

       Не по одной груди провел он страшный след

                 И не одну порвал кольчугу.

        Созерцание, отречение от действия для Пушкина - спасение, для Лермонтова - гибель поэта, ржавчина клинка.

       Игрушкой золотой он блещет на стене,

                 Увы, бесславный и безвредный --

       Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк,

                 Иль никогда на голос мщенья

       Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,

                 Покрытый ржавчиной презренья?

       У Пушкина жизнь стремится к поэзии, действие - к созерцанию; у Лермонтова поэзия стремится к жизни, созерцание - к действию.

       На первый взгляд может казаться, что русская литература пошла не за Пушкиным, а за Лермонтовым, захотела быть не только эстетическим созерцанием, но и пророческим действием - "глаголом жечь сердца людей".

       Стоит, однако, вглядеться пристальнее, чтобы увидеть, как пушкинская чара усыпляет буйную стихию Лермонтова.

       И на бунтующие волны

       Льет усмирительный елей.

       В начале - буря, а в конце тишь да гладь. Тишь да гладь - в созерцательном аскетизме Гоголя, в созерцательном эстетизме Тургенева, в православной реакции Достоевского, в буддийском неделанье Л. Толстого. Лермонтовская действенность вечно борется с пушкинской созерцательностью, вечно ею побеждается и сейчас побеждена как будто окончательно, раздавлена.

       Вот одна из причин того, что о Пушкине говорили много и кое-что сказали, о Лермонтове говорили мало и ничего не сказали; одна из причин того, что пушкинское влияние в русской литературе кажется почти всем, лермонтовское - почти ничем.

       Другая причина того же указана в статье Вл. Соловьева о Лермонтове, недаром предсмертной - как бы духовном завещании учителя ученикам.