среда, 22 августа 2012 г.

«Еще не раз Вы вспомните меня...»

Николай Гумилёв
Еще не раз Вы вспомните меня
И весь мой мир волнующий и странный,
Нелепый мир из песен и огня,
Но меж других единый необманный,

Он мог стать Вашим тоже и не стал,
Его Вам было мало или много,
Должно быть, плохо я стихи писал
И Вас неправедно просил у Бога.

Но каждый раз Вы склонитесь без сил
И скажете: «Я вспоминать не смею.
Ведь мир иной меня обворожил
Простой и грубой прелестью своею».
1917


Жизнь Гумилева была удивительно беспокойной, пронизанной стремлением к поискам, риску.  Таким же было и его художественное творчество, отмеченное чертами высокой романтики, поэтизацией героического, столь непохожего на серые будни и тусклый быт
повседневности.  Не случайно его героями были Одиссей, греческий
путешественник Павианий, мореплаватель Колумб. Вслед за первым сборником
появилась книга  - «Романтические цветы»(1908),где было еще много
поэтической остроты, немало красивостей, искусственных цветов («сады души»,
«тайны мгновений»), но было и то, что заявлено в первом слове названия, -
романтика. Вдохновительница поэта - Муза Дальних Странствий. Лирический
герой стихов странствует «следом за Синбадом - Мореходом», блуждая по
незнакомым водам и ему видится орел с красным оперением, швыряющий
путешественника на камень. Ему грезится «тайная пещера» Люцифера, где стоят
высокие гробницы. Поэт противопоставляет современной серости красочный мир
прошлого. Отсюда - обращение к далеким Ромулу и Рему, Помпею, окруженному
пиратами, императору «с профилем орлиным». Здесь не мало от
«неоромантической сказки». Недаром именно так называется одно из
стихотворений сборника. Красочность передается многочисленными
определениями, обозначающими цвета. Однако среди этих образов, рожденных
пылким воображением, встречаются картины, подсмотренные в самой
действительности. Многие персонажи экзотического характера увидены поэтом
во время его первого африканского путешествия. Так, в сборнике оказываются
стихи, посвященные каирским матросам и детям, озеру Чад, носорогу, ягуару,
жирафу. Но что особенно важно, поэт учится изображать этих героев своей
лирики предметно, объемно, выпукло.
                          На таинственном озере Чад
                          Посреди вековых баобабов
                           Вырезные фелуки стремят
                          На заре величавых арабов.
                           По лесистым его берегам

                        И в горах, у зеленых подножий

                         Поклоняются странным богам
                        Девы-жрицы с эбеновой кожей.

Таково стихотворение «Гиена», в котором хищница нарисована так
выразительно, что мы очень отчетливо ее себе представляем: и вздыбленную
шерсть, и огоньки ее глаз, и страшные, угрожающие зубы, и яростные
стенания. А жираф в одноименном стихотворении изображен так, что мы не
можем не залюбоваться его изысканностью, его «грациозной стройностью»,
волшебным узором его покрова.

               Сегодня, я вижу, особенно грустный твой взгляд
                    И руки особенно тонки, колени обняв.
                   Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
                          Изысканный бродит жираф.
                   Ему грациозная стройность и нега дана,
                    И шкуру его украшает волшебный узор,
                 С которым  равняться осмелится только луна
                  Дробясь и качаясь на влаге широких озер.
                  Вдали он подобен цветным парусам корабля,
                И бег его плавен, как радостный птичий полет.
                  Я знаю, что много чудесного видит земля,
                Когда на закате он прячется в мраморный грот.

 Сам ритм этого прославленного стихотворения передает неспешный, спокойный
шаг величественного жирафа. Красота этого экзотического животного, по мысли
поэта, может стать неким утешением для скорбящих.  Обращаясь к своей
подруге автор напоминает:

                 Ты плачешь? Послушай далеко, на озере Чад
                          Изысканный бродит жираф.

Примечательно, что среди произведений сборника оказалось и стихотворение
«Перчатка», посвященное вещи. Это свидетельство того, что поэт делает
попытку пробиться через густую экзотику и ориенталистскую (восточную) тему
к реальному быту и вещному миру. Брюсов, высоко оценивая сборник, отметил
эту готовность Гумилева «определенно вычерчивать свои образы», быть точным,
внимательным к форме. А.И.Анненский в своей рецензии замечал, что эта
зеленая книжка «прочитывается быстро. Вы выпиваете ее как глоток зеленого
шертреза».
     В 1910г. Гумилев женился на А.А.Горенко, а осенью этого же года
отправился в Африку, где пробыл до конца марта 1911г.. По путешествиям по
дебрям и пустыням Абиссинии поэт привез записки абиссинских песен,
коллекцию предметов быта и картин африканских живописцев.
     Третья книга Гумилева «Жемчуга» (1910) принесла ему широкую
известность. Она была посвящена В.Брюсову, которого автор назвал учителем.
Отмечая романтизм стихотворений, включенных в сборник, сам Брюсов писал:
«явно окреп и его стих, Гумилев медленно и уверенно идет к полному
мастерству в области формы. Почти все его стихотворения написаны прекрасно
обдуманными утонченно звучащими стихами». Многие стихи «Жемчугов»
популярны, но, конечно, прежде всего, знаменитая баллада «Капитаны».

                      Пусть безумствует море и плещет,
                      Гребни волн поднялись в небеса -
                      Ни один пред грозой не трепещет,
                         Ни один не свернет паруса.
                         Разве трусам даны эти руки,
                       Этот острый, уверенный взгляд,
                         Что умеет на вражьи фелуки
                         Неожиданно бросить фрегат,
                       Меткой пулей, острогой железной
                         Настигать исполинских китов
                      И приметить в ночи многозвездной
                         Охранительный свет маяков?

Свежий ветер настоящего искусства наполняет паруса «Капитанов», безусловно,
связанной с романтической традицией Киплинга и Стивенсона. Н.Гумилев
называл свою поэзию Музой Дальних Странствий.
До конца дней он сохранил верность этой теме, и она при всем разнообразии
тематики и философской глубине поэзии позднего Гумилева бросает совершенно
особый романтический ответ на его творчество. Усиливая живописность
стихов,Гумилев нередко отталкивается от произведений изобразительного
искусства («портрет мужчины», «Беатриче»), побуждающих его к
описательности. Брюсов даже называл Гумилева «поэтом зрительных картин».
Другим источником образности становятся литературные сюжеты («Дон Жуан»),
мотивы стихов символистов (Бальмонта, Брюсова), Киплинга, Стивенсона. Но
нельзя не заметить в сборнике большой упругости стиха, отточенности
поэтической мысли. Так, в «Дон Жуане» Гумилев устами героя афористически
передает свой девиз:

                        Моя мечта надменна и проста:
                   Схватить весло, поставить ногу в стремя
                       И обмануть медлительное время,
                          Всегда лобзая новые уста.
                     А в старости принять завет Христа,
                     Отупить взор, посыпать пеплом темя
                      И взять на грудь спасающее бремя
                         Тяжелого железного креста!
                      И лишь когда средь оргии победной
                   Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,
                       Испуганный в тиши своих путей,
                      Я вспоминаю, что, ненужный атом,
                         Я не имел от женщины детей
                      И никогда не звал мужчину братом.

«Чужое небо».    В1912г. вышла из печати четвертая книга стихов Гумилева
«Чужое небо». Сюда вошли стихи поэта, публиковавшиеся в 1910 - 1911 годах в
«Аполлоне». В сборнике по-прежнему ощутимы романтические мотивы. Поэт
широко пользуется контрастами, противопоставляя возвышенное и низменное,
прекрасное и безобразное, добро и зло, Запад и Восток. Мечта резко
противостоит грубой реальности, исключительные характеры - обыденным,
рядовым персонажам («У камина»). Однако поэт теперь реже прибегает к
изысканному языку прежних стихов, отказывается от словесной мишуры,
красочных экзотизмов и чрезмерности гипербол, хотя иногда и теперь у него
появляются «рифмы древнего солнца, мир нежданно большой / Резкий профиль
креола с лебединой душой». Все чаще Гумилев обращается к реалистическим
шекспировским, гетевским и тургеневским образам («Сон», «Маргарита»,
«Девушке»), трансформируя их в своих стихах.
А главное -  поэт славит красоту земного бытия, многообразие реального
мира. Вот одно из стихотворений этого сборника - «На море». Впервые оно
было опубликовано в газете «Биржевые ведомости» под названием «Опасение».
Позже это заглавие было снято как совершенно не соответствующее духу
произведения.

                        Закат. Как змеи волны гнутся,
                         Уже без гневных гребешков,
                          Но не бегут они коснуться
                            Непобедимых берегов.
                          И только издали добредший
                         Бурун, поверивший во мглу,
                        Внесется, буйный сумасшедший,
                            На глянцевитую скалу.

Стихотворение ярко рисует романтический пейзаж в устойчивых традициях
русских поэтов-маринистов.  К закатной поре морской простор постепенно
меняет свой буйный облик, волны утрачивают «гневные гребешки». И все же
упрямый воинственный бурун (волна, разбивающаяся о надводные или подводные
препятствия в отдалении от берега) непокорно вздымается вверх, и поэт
находит для его характеристики меткие определения: он «буйный»,
«сумасшедший». Но такой же непокорностью отличается и челнок, оснащенный
парусом. Он так же «весел», как гумилевский конквистадор, он тоже
завоевывает морские пространства. Прямой конфликт между буруном и челноком
не обозначен, однако противительное «но», с которого намечается поэтический
рассказ о парусе, и сам пафос борьбы с волнами это столкновение
предполагает. Лирические строки Гумилева вызывают ряд ассоциаций: с
пушкинским плотом и кормчим («Арион»), с лермонтовским парусом в
одноименном стихотворении, с пловцом Языкова.
Стихотворение обнаруживает ряд примет акмеистической поэзии: зримую
графичность («как змеи, волны гнутся», «латинский парус» - парус в виде
прямоугольного треугольника), ощущение тверди камня (глянцевитая скала»),
передачу звуков («лопнет с гиканьем и ревом») и запаха (дыша «бодрящим
запахом смолы»).
     В книге в целом отчетливо сказались и другие акмеистические черты
поэзии Гумилева: яркая изобразительность, повествовательность, тяготение к
открытию объектного мира («Паломник»), ослабленность музыкального и
эмоционального начал, подчеркнутая бесстрастность, выразительность описаний
(«Туркестанские генералы»), множественность ликов лирического героя
(«Оборванец», «Укротитель зверей»), ясный взгляд на мир, адамистическое
мироощущение (оно рельефно выражено в «Балладе»), классическая строгость
стиля, равновесие объемов, точность деталей («Я верил, я думал»), точное
соответствие слова понятию, композиционная стройность, мужественные ритмы
стихов с пропуском ударений, чеканность формы. Чтобы поддержать и усилить
акмеистическую тенденцию своего сборника, Гумилев включил в него переводы
пяти стихотворений Туофиля Готье, который в своем стремлении к
«величественному идеалу жизни» исповедовал родственные русскому поэту
принципы игнорирования «туманного, отвлеченного» и «случайного,
конкретного», а также утверждал идею бессмертия нетленной красоты
искусства. В представленном здесь стихотворении «Искусство» Готье
провозглашал:

                          Созданье тем прекрасней,
                             Чем взятый материал
                               Бесстрастней -
                          Стих, мрамор иль металл.

     В этом утверждении Гумилев видел формулу акмеизма. В книгу вошел цикл
«Абиссинские песни», который показывает, как существенно изменился подход
Гумилева к передаче экзотического мира.
                         Я служил пять лет у богача,
                         Я стерег в полях его коней,
                          И за то мне подарил богач
                       Пять быков, приученных к ярму.
                         Одного из них зарезал лев,
                        Я нашел в траве его следы, -
                         Надо лучше охранять крааль,
                        Надо на ночь зажигать костер.
                         А второй взбесился и бежал,
                           Звонкою ужаленный осой.
                      Я блуждал по зарослям пять дней,
                         Но нигде не мог его найти.
                       Двум другим подсыпал мой сосед
                          В пойло ядовитой белены,
                           И они валялись на земле
                          С высунутым синим языком.
                          Заколол последнего я сам,
                          Чтобы было чем попировать
                      В час, когда пылал соседский дом
                       И вопил в нем связанный сосед***
Я не прожил, я протомился
Половину жизни земной,
И, Господь, вот Ты мне явился
Невозможной такой мечтой.

Вижу свет на горе Фаворе
И безумно тоскую я,
Что взлюбил и сушу и море,
Весь дремучий сон бытия;

Что моя молодая сила
Не смирилась перед Твоей,
Что так больно сердце томила
Красота Твоих дочерей.

Но любовь разве цветик алый,
Чтобы ей лишь мгновенье жить,
Но любовь разве пламень малый,
Что ее легко погасить?

С этой тихой и грустной думой
Как-нибудь я жизнь дотяну,
А о будущей Ты подумай,
Я и так погубил одну.
Декабрь 1915

ПОЧТОВЫЙ ЧИНОВНИК
Ушла... Завяли ветки
Сирени голубой,
И даже чижик в клетке
Заплакал надо мной.

Что пользы, глупый чижик,
Что пользы нам грустить,
Она теперь в Париже,
В Берлине, может быть.

Страшнее страшных пугал
Красивым честный путь,
И нам в наш тихий угол
Беглянки не вернуть.

От Знаменья псаломщик
В цилиндре на боку,
Большой, костлявый, тощий,
Зайдет попить чайку.

На днях его подруга
Ушла в веселый дом,
И мы теперь друг друга
Наверное, поймем.

Мы ничего не знаем,
Ни как, ни почему,
Весь мир необитаем,
Неясен он уму.

А песню вырвет мука,
Так старая она:
«Разлука ты, разлука,
Чужая сторона!»
1914

Я И ВЫ
Да, я знаю, я вам не пара,
Я пришел из иной страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны.

Не по залам и по салонам
Темным платьям и пиджакам —
Я читаю стихи драконам,
Водопадам и облакам.

Я люблю — как араб в пустыне
Припадает к воде и пьет,
А не рыцарем на картине,
Что на звезды смотрит и ждет.

И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще,

Чтоб войти не во всем открытый,
Протестантский, прибранный рай,
А туда, где разбойник, мытарь
И блудница крикнут: вставай!

СОН
Застонал я от сна дурного
И проснулся, тяжко скорбя.
Снилось мне — ты любишь другого,
И что он обидел тебя.

Я бежал от моей постели,
Как убийца от плахи своей,
И смотрел, как тускло блестели
Фонари глазами зверей.

Ах, наверно таким бездомным
Не блуждал ни один человек
В эту ночь по улицам темным,
Как по руслам высохших рек.

Вот стою перед дверью твоею,
Не дано мне иного пути,
Хоть и знаю, что не посмею
Никогда в эту дверь войти.

Он обидел тебя, я знаю,
Хоть и было это лишь сном,
Но я всё-таки умираю
Пред твоим закрытым окном.

СЛОВО
В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо Свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъяремный скот,
Потому, что все оттенки смысла
Умное число передает.

Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.

Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что слово — это Бог.

Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества,
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.
Лето 1919

ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.

Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен...
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно, тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.

Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
«Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?»

Вывеска... кровью налитые буквы
Гласят: «Зеленная», — я знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь в ящике скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон...
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться императрице
И не увиделся вновь с тобой.

Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.

И все ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить...
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.
Март 1920

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...